Константин БатюшковВчера, Бобровым утомленный (Видение на берегах Леты)

Константин Батюшков [batyushkov]

Вчера, Бобровым утомленный,
Я спал и видел странный сон!
Как будто светлый Аполлон,
4 За что, не знаю, прогневленный,
Поэтам нашим смерть изрек;
Изрек — и все упали мертвы,
Невинны Аполлона жертвы!
8 Иной из них окончил век,
Сидя на чердаке высоком,
В издранном шлафроке широком,
Наг, голоден и утомлен
12 Упрямой рифмой к светлу небу.
Другой, в Цитеру пренесен,
Красу, умильную как Гебу,
Хотел для нас насильно... петь
16 И пал бес чувств в конце эклоги;
Везде, о милосердны боги!
Везде пирует алчна смерть,
Косою острой быстро машет,
20 Богату ниву аду пашет
И губит Фебовых детей,
Как ветр осенний злак полей!
Меж тем в Элизии священном,
24 Лавровым лесом осененном,
Под шумом Касталийских вод,
Певцов нечаянный приход
Узнал почтенный Ломоносов,
28 Херасков, сын и слава россов,
Самолюбивый Фебов сын,
Насмешник, грозный бич пороков,
Замысловатый Сумароков
32 И, Мельпомены друг, Княжнин.
И ты сидел в толпе избранной,
Стыдливой грацией венчанный,
Певец прелестныя мечты,
36 Между Психеи легкокрылой
И бога нежной красоты;
И ты там был, наездник хилый
Строптива девственниц седла,
40 Трудолюбивый, как пчела,
Отец стихов «Тилемахиды»,
И ты, что сотворил обиды
Венере девственной, Барков!
44 И ты, о мой певец беззлобный,
Хемницер, в баснях бесподобный! —
Все, словом, коих бог певцов
Венчал бессмертия лучами,
48 Сидели там олив в тени,
Обнявшись с прежними врагами;
Но спорили еще они
О том, о сем — и не без шума
52 (И в рае, думаю, у нас
У всякого своя есть дума,
Рассудок свой, и вкус, и глаз).
Садились все за пир богатый,
56 Как вдруг Майинин сын крылатый,
Ниссланный вышним Божеством,
Сказал сидящим за столом:
«Сюда, на берег тихой Леты,
60 Бредут покойные поэты;
Они в реке сей погрузят
Себя и вместе юных чад.
Здесь опыт будет правосудный:
64 Стихи и проза безрассудны
Потонут вмиг: так Феб судил!» —
Сказал Эрмий — и силой крыл
От ада к небу воспарил.
68 «Ага! — Фонвизин молвил братьям, —
Здесь будет встреча не по платьям,
Но по заслугам и уму».
— «Да много ли, — в ответ ему
72 Кричал, смеяся, Сумароков, —
Певцов найдется без пороков?
Поглотит Леты всех струя,
Поглотит всех, иль я не я!»
76 — «Посмотрим, — продолжал вполгласа
Поэт, проклятый от Парнаса, —
Егда прийдут...» Но вот они,
Подобно как в осенни дни
80 Поблеклы листия древесны,
Что буря в долах разнесла, —
Так теням сим не весть числа!
Идут толпой в ущелья тесны,
84 К реке забвения стихов,
Идут под бременем трудов;
Безгласны, бледны, приступают,
Любезных детищей купают...
88 И более не зрят в волнах!
Но тут Минос, певцам на страх,
Старик угрюмый и курносый,
Чинит расправу и вопросы:
92 «Кто ты, вещай?» — «Я тот поэт,
По счастью очень плодовитый
(Был тени маленькой ответ),
Я тот, венками роз увитый
96 Поэт-философ-педагог,
Который задушил Вергилья,
Окоротил Алкею крылья.
Я здесь! Сего бо хощет Бог
100 И долг священныя природы...»
— «Кто ж ты, болтун?» — «Я... Верзляков!»
— «Ступай и окунися в воды!»
— «Иду... во мне вся мерзнет кровь...
104 Душа... всего... душа природы,
Спаси... спаси меня, любовь!
Авось...» — «Нет, нет, болтун несчастный,
Довольно я с тобою выл!» —
108 Сказал ему Эрот прекрасный,
Который тут с Психеей был.
«Ступай!» — Пошел, — и нет педанта.
«Кто ты?» — спросил доносчик тень,
112 Несущу связку фолианта?
«Увы, я целу ночь и день
Писал, пишу и вечно буду
Писать... все прозой, без еров.
116 Невинен я. На эту груду
Смотри, здесь тысячи листов,
Священной пылию покрытых,
И нет ера ни одного.
120 Да, я!..» — «Скорей купать его!»
Но тут явились лица новы
Из белокаменной Москвы.
Какие странные обновы!
124 От самых ног до головы
Обшиты платья их листами,
Где прозой детской и стихами
Иной кладбище, мавзолей,
128 Другой журнал души своей,
Другой Меланию, Зюльмису,
Луну, Веспера, голубков,
Глафиру, Хлою, Милитрису,
132 Баранов, кошек и котов
Воспел в стихах своих унылых
На всякий лад для женщин милых
(О, век железный!..). А оне
136 Не только въяве, но во сне
Поэтов не видали бедных.
Из этих лиц уныло-бледных
Один, причесанный в тупей,
140 Поэт присяжный, князь вралей,
На суд явил творенья новы.
«Кто ты?» — «Увы, я пастушок,
Вздыхатель, завсегда готовый;
144 Вот мой венок и посошок,
Вот мой букет цветов тафтяных,
Вот список всех красот упрямых,
Которыми дышал и жил,
148 Которым я насильно мил.
Вот мой баран, моя Аглая», —
Сказал и, тягостно зевая,
Спросонья в Лету поскользнул!
152 «Уф! я устал, подайте стул,
Позвольте мне, я очень славен.
Бессмертен я, пока забавен».
— «Кто ж ты?» — Я Русский и поэт.
156 Бегом бегу, лечу за славой,
Мне враг чужой рассудок здравый.
Для Русских прав мой толк кривой,
И в том клянусь моей сумой».
160 — «Да кто же ты?» — «Жан-Жак я Русский,
Расин и Юнг, и Локк я Русский,
Три драмы Русских сочинил
Для Русских; нет уж боле сил
164 Писать для Русских драмы слезны;
Труды мои все бесполезны!
Вина тому — разврат умов», —
Сказал — в реку! и был таков!
168 Тут Сафы русские печальны,
Как бабки наши повивальны,
Несли расплаканных детей.
Одна — прости Бог эту даму! —
172 Несла уродливую драму,
Позор для ада и мужей,
У коих сочиняют жены.
«Вот мой Густав, герой влюбленный...»
176 — «Ага! — судья певице сей, —
Названья этого довольно:
Сударыня! мне очень больно,
Что вы, забыв последний стыд,
180 Убили драмою Густава.
В реку, в реку!» О, жалкий вид!
О, тщетная поэтов слава!
Исчезла Сафо наших дней
184 С печальной драмою своей;
Потом и две другие дамы,
На дам живые эпиграммы,
Нырнули в глубь туманных вод.
188 «Кто ты?» — «Я — виноносный гений.
Поэмы три да сотню од,
Где всюду ночь, где всюду тени,
Где роща ржуща ружий ржот,
192 Писал с заказу Глазунова
Всегда на срок... Что вижу я?
Здесь реет между вод ладья,
А там, в разрывах черна крова,
196 Урания — душа сих сфер
И все титаны ледовиты,
Прозрачной мантией покрыты,
Слезят!» — Иссякнул изувер
200 От взора пламенной Эгиды.
Один отец «Телемахиды»
Слова сии умел понять.
На том брегу реки забвенья
204 Стояли тени в изумленьи
От речи сей: «Изволь купать
Себя и всех своих уродов». —
Сказал, не слушая доводов,
208 Угрюмый ада судия.
«Да всех поглотит вас струя!..»
Но вдруг на адский берег дикий
Призрак чудесный и великий
212 В обширном дедовском возке
Тихонько тянется к реке.
Наместо клячей запряженны,
Там люди в хомуты вложенны
216 И тянут кое-как, гужом!
За ним, как в осень трутни праздны,
Крылатым в воздухе полком
Летят толпою тени разны
220 И там и сям. По слову: «Стой!»
Кивнула бледна тень главой
И вышла с кашлем из повозки.
«Кто ты? — спросил ее Минос, —
224 И кто сии?» — на сей вопрос:
«Мы все с Невы поэты росски», —
Сказала тень. — «Но кто сии
Несчастны, в клячей превращенны?»
228 — «Сочлены юные мои,
Любовью к славе вдохновенны,
Они Пожарского поют
И топят старца Гермогена;
232 Их мысль на небеса вперенна,
Слова ж из Библии берут;
Стихи их хоть немного жестки,
Но истинно варяго-росски».
236 — «Да кто ж ты сам?» — «Я также член;
Кургановым писать учен;
Известен стал не пустяками,
Терпеньем, потом и трудами;
240 Аз есмь зело славенофил», —
Сказал и пролог растворил.
При слове сем в блаженной сени
Поэтов приподнялись тени;
244 Певец любовныя езды
Осклабил взор усмешкой блудной
И рек: «О муж, умом не скудный!
Обретший редки красоты
248 И смысл в моей «Деидамии»,
Се ты! се ты!..» — «Слова пустые», —
Угрюмый судия сказал
И в Лету путь им показал.
252 К реке подвинулись толпою,
Ныряли всячески в водах;
Тот книжку потопил в струях,
Тот целу книжищу с собою.
256 Один, один славенофил,
И то повыбившись из сил,
За всю трудов своих громаду,
За твердый ум и за дела
260 Вкусил бессмертия награду.
Тут тень к Миносу подошла
Неряхой и в наряде странном,
В широком шлафроке издранном,
264 В пуху, с косматой головой,
С салфеткой, с книгой под рукой.
«Меня врасплох, — она сказала, —
В обед нарочно смерть застала,
268 Но с вами я опять готов
Еще хоть сызнова отведать
Вина и адских пирогов:
Теперь же час, друзья, обедать.
272 Я — вам знакомый, я — Крылов!»
«Крылов, Крылов», — в одно вскричало
Собранье шумное духов,
И эхо глухо повторяло
276 Под сводом адским: «Здесь Крылов!»
«Садись сюда, приятель милый!
Здоров ли ты?» — «И так и сяк».
-«Ну, что ж ты делал?» — «Все пустяк —
280 Тянул тихонько век унылый,
Пил, сладко ел, а боле спал.
Ну, вот, Минос, мои творенья,
С собой я очень мало взял:
284 Комедии, стихотворенья
Да басни, — все купай, купай!»
О, чудо! — всплыли все, и вскоре
Крылов, забыв житейско горе,
288 Пошел обедать прямо в рай.
Еще продлилось сновиденье,
Но ваше длится ли терпенье
Дослушать до конца его?
292 Болтать, друзья, неосторожно —
Другого и обидеть можно.
А Боже упаси того!

Другие анализы стихотворений Константина Батюшкова

❤ Аффтар жжот💔 КГ/АМ

все мыть бог один иза поэт сей певец река русский

  • ВКонтакте

  • Facebook

  • Мой мир@mail.ru

  • Twitter

  • Одноклассники

  • Google+

Анализ стихотворения

Количество символов

8 174

Количество символов без пробелов

6 787

Количество слов

1 321

Количество уникальных слов

696

Количество значимых слов

499

Количество стоп-слов

484

Количество строк

294

Количество строф

1

Водность

62,2 %

Классическая тошнота

3,16

Академическая тошнота

4,5 %

Заказать анализ стихотворения

Вам будут начислены 100 рублей. Ими можно оплатить 50% первого задания.

Семантическое ядро

Слово

Количество

Частота

все

10

0,76 %

поэт

10

0,76 %

река

9

0,68 %

сей

9

0,68 %

один

7

0,53 %

певец

7

0,53 %

русский

7

0,53 %

бог

6

0,45 %

иза

6

0,45 %

мыть

6

0,45 %

писать

6

0,45 %

стих

6

0,45 %

тенить

6

0,45 %

драма

5

0,38 %

крылов

5

0,38 %

купать

5

0,38 %

тень

5

0,38 %

тут

5

0,38 %

вода

4

0,30 %

душа

4

0,30 %

минос

4

0,30 %

оно

4

0,30 %

слава

4

0,30 %

толпа

4

0,30 %

труд

4

0,30 %

адский

3

0,23 %

век

3

0,23 %

дама

3

0,23 %

красота

3

0,23 %

небо

3

0,23 %

поглотить

3

0,23 %

проза

3

0,23 %

сила

3

0,23 %

смерть

3

0,23 %

странный

3

0,23 %

струя

3

0,23 %

сын

3

0,23 %

тома

3

0,23 %

угрюмый

3

0,23 %

ага

2

0,15 %

аполлон

2

0,15 %

басня

2

0,15 %

берег

2

0,15 %

бессмертие

2

0,15 %

бледный

2

0,15 %

бол

2

0,15 %

болтун

2

0,15 %

вдруг

2

0,15 %

везде

2

0,15 %

венок

2

0,15 %

венчать

2

0,15 %

взор

2

0,15 %

вина

2

0,15 %

вопрос

2

0,15 %

враг

2

0,15 %

всюду

2

0,15 %

всякий

2

0,15 %

густава

2

0,15 %

длить

2

0,15 %

довольно

2

0,15 %

забыть

2

0,15 %

издранный

2

0,15 %

изречь

2

0,15 %

иной

2

0,15 %

кляча

2

0,15 %

кой

2

0,15 %

конец

2

0,15 %

крылатый

2

0,15 %

лет

2

0,15 %

лететь

2

0,15 %

лето

2

0,15 %

лист

2

0,15 %

любовь

2

0,15 %

между

2

0,15 %

много

2

0,15 %

муж

2

0,15 %

насильно

2

0,15 %

невинный

2

0,15 %

нести

2

0,15 %

несчастный

2

0,15 %

ночь

2

0,15 %

обедать

2

0,15 %

осенний

2

0,15 %

ответ

2

0,15 %

отец

2

0,15 %

петь

2

0,15 %

печальный

2

0,15 %

платье

2

0,15 %

пойти

2

0,15 %

покрыть

2

0,15 %

порок

2

0,15 %

пот

2

0,15 %

природа

2

0,15 %

психея

2

0,15 %

пустяк

2

0,15 %

рассудок

2

0,15 %

ребенок

2

0,15 %

садиться

2

0,15 %

священный

2

0,15 %

сем

2

0,15 %

славенофил

2

0,15 %

сон

2

0,15 %

спасти

2

0,15 %

спать

2

0,15 %

ступать

2

0,15 %

судия

2

0,15 %

сумароков

2

0,15 %

сюда

2

0,15 %

творенье

2

0,15 %

тихонько

2

0,15 %

три

2

0,15 %

тянуть

2

0,15 %

увы

2

0,15 %

унылый

2

0,15 %

упрямый

2

0,15 %

утомить

2

0,15 %

феб

2

0,15 %

хоть

2

0,15 %

цел

2

0,15 %

широкий

2

0,15 %

шлафрок

2

0,15 %

шум

2

0,15 %

юный

2

0,15 %

Заказать анализ стихотворения

Вам будут начислены 100 рублей. Ими можно оплатить 50% первого задания.

Комментарии

Vchera, Bobrovym utomlenny

Konstantin Batyushkov

Videniye na beregakh Lety

Vchera, Bobrovym utomlenny,
Ya spal i videl stranny son!
Kak budto svetly Apollon,
Za chto, ne znayu, prognevlenny,
Poetam nashim smert izrek;
Izrek — i vse upali mertvy,
Nevinny Apollona zhertvy!
Inoy iz nikh okonchil vek,
Sidya na cherdake vysokom,
V izdrannom shlafroke shirokom,
Nag, goloden i utomlen
Upryamoy rifmoy k svetlu nebu.
Drugoy, v Tsiteru prenesen,
Krasu, umilnuyu kak Gebu,
Khotel dlya nas nasilno... pet
I pal bes chuvstv v kontse eklogi;
Vezde, o miloserdny bogi!
Vezde piruyet alchna smert,
Kosoyu ostroy bystro mashet,
Bogatu nivu adu pashet
I gubit Febovykh detey,
Kak vetr osenny zlak poley!
Mezh tem v Elizii svyashchennom,
Lavrovym lesom osenennom,
Pod shumom Kastalyskikh vod,
Pevtsov nechayanny prikhod
Uznal pochtenny Lomonosov,
Kheraskov, syn i slava rossov,
Samolyubivy Febov syn,
Nasmeshnik, grozny bich porokov,
Zamyslovaty Sumarokov
I, Melpomeny drug, Knyazhnin.
I ty sidel v tolpe izbrannoy,
Stydlivoy gratsiyey venchanny,
Pevets prelestnyya mechty,
Mezhdu Psikhei legkokryloy
I boga nezhnoy krasoty;
I ty tam byl, nayezdnik khily
Stroptiva devstvennits sedla,
Trudolyubivy, kak pchela,
Otets stikhov «Tilemakhidy»,
I ty, chto sotvoril obidy
Venere devstvennoy, Barkov!
I ty, o moy pevets bezzlobny,
Khemnitser, v basnyakh bespodobny! —
Vse, slovom, koikh bog pevtsov
Venchal bessmertia luchami,
Sideli tam oliv v teni,
Obnyavshis s prezhnimi vragami;
No sporili yeshche oni
O tom, o sem — i ne bez shuma
(I v raye, dumayu, u nas
U vsyakogo svoya yest duma,
Rassudok svoy, i vkus, i glaz).
Sadilis vse za pir bogaty,
Kak vdrug Mayinin syn krylaty,
Nisslanny vyshnim Bozhestvom,
Skazal sidyashchim za stolom:
«Syuda, na bereg tikhoy Lety,
Bredut pokoynye poety;
Oni v reke sey pogruzyat
Sebya i vmeste yunykh chad.
Zdes opyt budet pravosudny:
Stikhi i proza bezrassudny
Potonut vmig: tak Feb sudil!» —
Skazal Ermy — i siloy kryl
Ot ada k nebu vosparil.
«Aga! — Fonvizin molvil bratyam, —
Zdes budet vstrecha ne po platyam,
No po zaslugam i umu».
— «Da mnogo li, — v otvet yemu
Krichal, smeyasya, Sumarokov, —
Pevtsov naydetsya bez porokov?
Poglotit Lety vsekh struya,
Poglotit vsekh, il ya ne ya!»
— «Posmotrim, — prodolzhal vpolglasa
Poet, proklyaty ot Parnasa, —
Yegda prydut...» No vot oni,
Podobno kak v osenni dni
Poblekly listia drevesny,
Chto burya v dolakh raznesla, —
Tak tenyam sim ne vest chisla!
Idut tolpoy v ushchelya tesny,
K reke zabvenia stikhov,
Idut pod bremenem trudov;
Bezglasny, bledny, pristupayut,
Lyubeznykh detishchey kupayut...
I boleye ne zryat v volnakh!
No tut Minos, pevtsam na strakh,
Starik ugryumy i kurnosy,
Chinit raspravu i voprosy:
«Kto ty, veshchay?» — «Ya tot poet,
Po schastyu ochen plodovity
(Byl teni malenkoy otvet),
Ya tot, venkami roz uvity
Poet-filosof-pedagog,
Kotory zadushil Vergilya,
Okorotil Alkeyu krylya.
Ya zdes! Sego bo khoshchet Bog
I dolg svyashchennyya prirody...»
— «Kto zh ty, boltun?» — «Ya... Verzlyakov!»
— «Stupay i okunisya v vody!»
— «Idu... vo mne vsya merznet krov...
Dusha... vsego... dusha prirody,
Spasi... spasi menya, lyubov!
Avos...» — «Net, net, boltun neschastny,
Dovolno ya s toboyu vyl!» —
Skazal yemu Erot prekrasny,
Kotory tut s Psikheyey byl.
«Stupay!» — Poshel, — i net pedanta.
«Kto ty?» — sprosil donoschik ten,
Nesushchu svyazku folianta?
«Uvy, ya tselu noch i den
Pisal, pishu i vechno budu
Pisat... vse prozoy, bez yerov.
Nevinen ya. Na etu grudu
Smotri, zdes tysyachi listov,
Svyashchennoy pyliyu pokrytykh,
I net yera ni odnogo.
Da, ya!..» — «Skorey kupat yego!»
No tut yavilis litsa novy
Iz belokamennoy Moskvy.
Kakiye strannye obnovy!
Ot samykh nog do golovy
Obshity platya ikh listami,
Gde prozoy detskoy i stikhami
Inoy kladbishche, mavzoley,
Drugoy zhurnal dushi svoyey,
Drugoy Melaniyu, Zyulmisu,
Lunu, Vespera, golubkov,
Glafiru, Khloyu, Militrisu,
Baranov, koshek i kotov
Vospel v stikhakh svoikh unylykh
Na vsyaky lad dlya zhenshchin milykh
(O, vek zhelezny!..). A one
Ne tolko vyave, no vo sne
Poetov ne vidali bednykh.
Iz etikh lits unylo-blednykh
Odin, prichesanny v tupey,
Poet prisyazhny, knyaz vraley,
Na sud yavil tvorenya novy.
«Kto ty?» — «Uvy, ya pastushok,
Vzdykhatel, zavsegda gotovy;
Vot moy venok i pososhok,
Vot moy buket tsvetov taftyanykh,
Vot spisok vsekh krasot upryamykh,
Kotorymi dyshal i zhil,
Kotorym ya nasilno mil.
Vot moy baran, moya Aglaya», —
Skazal i, tyagostno zevaya,
Sprosonya v Letu poskolznul!
«Uf! ya ustal, podayte stul,
Pozvolte mne, ya ochen slaven.
Bessmerten ya, poka zabaven».
— «Kto zh ty?» — Ya Russky i poet.
Begom begu, lechu za slavoy,
Mne vrag chuzhoy rassudok zdravy.
Dlya Russkikh prav moy tolk krivoy,
I v tom klyanus moyey sumoy».
— «Da kto zhe ty?» — «Zhan-Zhak ya Russky,
Rasin i Yung, i Lokk ya Russky,
Tri dramy Russkikh sochinil
Dlya Russkikh; net uzh bole sil
Pisat dlya Russkikh dramy slezny;
Trudy moi vse bespolezny!
Vina tomu — razvrat umov», —
Skazal — v reku! i byl takov!
Tut Safy russkiye pechalny,
Kak babki nashi povivalny,
Nesli rasplakannykh detey.
Odna — prosti Bog etu damu! —
Nesla urodlivuyu dramu,
Pozor dlya ada i muzhey,
U koikh sochinyayut zheny.
«Vot moy Gustav, geroy vlyublenny...»
— «Aga! — sudya pevitse sey, —
Nazvanya etogo dovolno:
Sudarynya! mne ochen bolno,
Chto vy, zabyv posledny styd,
Ubili dramoyu Gustava.
V reku, v reku!» O, zhalky vid!
O, tshchetnaya poetov slava!
Ischezla Safo nashikh dney
S pechalnoy dramoyu svoyey;
Potom i dve drugiye damy,
Na dam zhivye epigrammy,
Nyrnuli v glub tumannykh vod.
«Kto ty?» — «Ya — vinonosny geny.
Poemy tri da sotnyu od,
Gde vsyudu noch, gde vsyudu teni,
Gde roshcha rzhushcha ruzhy rzhot,
Pisal s zakazu Glazunova
Vsegda na srok... Chto vizhu ya?
Zdes reyet mezhdu vod ladya,
A tam, v razryvakh cherna krova,
Urania — dusha sikh sfer
I vse titany ledovity,
Prozrachnoy mantiyey pokryty,
Slezyat!» — Issyaknul izuver
Ot vzora plamennoy Egidy.
Odin otets «Telemakhidy»
Slova sii umel ponyat.
Na tom bregu reki zabvenya
Stoyali teni v izumlenyi
Ot rechi sey: «Izvol kupat
Sebya i vsekh svoikh urodov». —
Skazal, ne slushaya dovodov,
Ugryumy ada sudia.
«Da vsekh poglotit vas struya!..»
No vdrug na adsky bereg diky
Prizrak chudesny i veliky
V obshirnom dedovskom vozke
Tikhonko tyanetsya k reke.
Namesto klyachey zapryazhenny,
Tam lyudi v khomuty vlozhenny
I tyanut koye-kak, guzhom!
Za nim, kak v osen trutni prazdny,
Krylatym v vozdukhe polkom
Letyat tolpoyu teni razny
I tam i syam. Po slovu: «Stoy!»
Kivnula bledna ten glavoy
I vyshla s kashlem iz povozki.
«Kto ty? — sprosil yee Minos, —
I kto sii?» — na sey vopros:
«My vse s Nevy poety rosski», —
Skazala ten. — «No kto sii
Neschastny, v klyachey prevrashchenny?»
— «Sochleny yunye moi,
Lyubovyu k slave vdokhnovenny,
Oni Pozharskogo poyut
I topyat startsa Germogena;
Ikh mysl na nebesa vperenna,
Slova zh iz Biblii berut;
Stikhi ikh khot nemnogo zhestki,
No istinno varyago-rosski».
— «Da kto zh ty sam?» — «Ya takzhe chlen;
Kurganovym pisat uchen;
Izvesten stal ne pustyakami,
Terpenyem, potom i trudami;
Az yesm zelo slavenofil», —
Skazal i prolog rastvoril.
Pri slove sem v blazhennoy seni
Poetov pripodnyalis teni;
Pevets lyubovnyya yezdy
Osklabil vzor usmeshkoy bludnoy
I rek: «O muzh, umom ne skudny!
Obretshy redki krasoty
I smysl v moyey «Deidamii»,
Se ty! se ty!..» — «Slova pustye», —
Ugryumy sudia skazal
I v Letu put im pokazal.
K reke podvinulis tolpoyu,
Nyryali vsyacheski v vodakh;
Tot knizhku potopil v struyakh,
Tot tselu knizhishchu s soboyu.
Odin, odin slavenofil,
I to povybivshis iz sil,
Za vsyu trudov svoikh gromadu,
Za tverdy um i za dela
Vkusil bessmertia nagradu.
Tut ten k Minosu podoshla
Neryakhoy i v naryade strannom,
V shirokom shlafroke izdrannom,
V pukhu, s kosmatoy golovoy,
S salfetkoy, s knigoy pod rukoy.
«Menya vrasplokh, — ona skazala, —
V obed narochno smert zastala,
No s vami ya opyat gotov
Yeshche khot syznova otvedat
Vina i adskikh pirogov:
Teper zhe chas, druzya, obedat.
Ya — vam znakomy, ya — Krylov!»
«Krylov, Krylov», — v odno vskrichalo
Sobranye shumnoye dukhov,
I ekho glukho povtoryalo
Pod svodom adskim: «Zdes Krylov!»
«Sadis syuda, priatel mily!
Zdorov li ty?» — «I tak i syak».
-«Nu, chto zh ty delal?» — «Vse pustyak —
Tyanul tikhonko vek unyly,
Pil, sladko yel, a bole spal.
Nu, vot, Minos, moi tvorenya,
S soboy ya ochen malo vzyal:
Komedii, stikhotvorenya
Da basni, — vse kupay, kupay!»
O, chudo! — vsplyli vse, i vskore
Krylov, zabyv zhiteysko gore,
Poshel obedat pryamo v ray.
Yeshche prodlilos snovidenye,
No vashe dlitsya li terpenye
Doslushat do kontsa yego?
Boltat, druzya, neostorozhno —
Drugogo i obidet mozhno.
A Bozhe upasi togo!

Dxthf, ,j,hjdsv enjvktyysq

Rjycnfynby ,fn/irjd

Dbltybt yf ,thtuf[ Ktns

Dxthf, ,j,hjdsv enjvktyysq,
Z cgfk b dbltk cnhfyysq cjy!
Rfr ,elnj cdtnksq Fgjkkjy,
Pf xnj, yt pyf/, ghjuytdktyysq,
Gj'nfv yfibv cvthnm bphtr;
Bphtr — b dct egfkb vthnds,
Ytdbyys Fgjkkjyf ;thnds!
Byjq bp yb[ jrjyxbk dtr,
Cblz yf xthlfrt dscjrjv,
D bplhfyyjv ikfahjrt ibhjrjv,
Yfu, ujkjlty b enjvkty
Eghzvjq hbavjq r cdtnke yt,e/
Lheujq, d Wbnthe ghtytcty,
Rhfce, evbkmye/ rfr Ut,e,
[jntk lkz yfc yfcbkmyj/// gtnm
B gfk ,tc xedcnd d rjywt 'rkjub;
Dtplt, j vbkjcthlys ,jub!
Dtplt gbhetn fkxyf cvthnm,
Rjcj/ jcnhjq ,scnhj vfitn,
,jufne ybde fle gfitn
B ue,bn At,jds[ ltntq,
Rfr dtnh jctyybq pkfr gjktq!
Vt; ntv d 'kbpbb cdzotyyjv,
Kfdhjdsv ktcjv jctytyyjv,
Gjl ievjv Rfcnfkbqcrb[ djl,
Gtdwjd ytxfzyysq ghb[jl
Epyfk gjxntyysq Kjvjyjcjd,
[thfcrjd, csy b ckfdf hjccjd,
Cfvjk/,bdsq At,jd csy,
Yfcvtiybr, uhjpysq ,bx gjhjrjd,
Pfvsckjdfnsq Cevfhjrjd
B, Vtkmgjvtys lheu, Ryz;yby/
B ns cbltk d njkgt bp,hfyyjq,
Cnslkbdjq uhfwbtq dtyxfyysq,
Gtdtw ghtktcnysz vtxns,
Vt;le Gcb[tb kturjrhskjq
B ,juf yt;yjq rhfcjns;
B ns nfv ,sk, yftplybr [bksq
Cnhjgnbdf ltdcndtyybw ctlkf,
Nheljk/,bdsq, rfr gxtkf,
Jntw cnb[jd «Nbktvf[bls»,
B ns, xnj cjndjhbk j,bls
Dtytht ltdcndtyyjq, ,fhrjd!
B ns, j vjq gtdtw ,tppkj,ysq,
[tvybwth, d ,fcyz[ ,tcgjlj,ysq! —
Dct, ckjdjv, rjb[ ,ju gtdwjd
Dtyxfk ,tccvthnbz kexfvb,
Cbltkb nfv jkbd d ntyb,
J,yzdibcm c ght;ybvb dhfufvb;
Yj cgjhbkb tot jyb
J njv, j ctv — b yt ,tp ievf
(B d hft, levf/, e yfc
E dczrjuj cdjz tcnm levf,
Hfcceljr cdjq, b drec, b ukfp)/
Cflbkbcm dct pf gbh ,jufnsq,
Rfr dlheu Vfqbyby csy rhskfnsq,
Ybcckfyysq dsiybv ,j;tcndjv,
Crfpfk cblzobv pf cnjkjv:
«C/lf, yf ,thtu nb[jq Ktns,
,htlen gjrjqyst gj'ns;
Jyb d htrt ctq gjuhepzn
Ct,z b dvtcnt /ys[ xfl/
Pltcm jgsn ,eltn ghfdjcelysq:
Cnb[b b ghjpf ,tphfccelys
Gjnjyen dvbu: nfr At, celbk!» —
Crfpfk 'hvbq — b cbkjq rhsk
Jn flf r yt,e djcgfhbk/
«Fuf! — Ajydbpby vjkdbk ,hfnmzv, —
Pltcm ,eltn dcnhtxf yt gj gkfnmzv,
Yj gj pfckeufv b eve»/
— «Lf vyjuj kb, — d jndtn tve
Rhbxfk, cvtzcz, Cevfhjrjd, —
Gtdwjd yfqltncz ,tp gjhjrjd?
Gjukjnbn Ktns dct[ cnhez,
Gjukjnbn dct[, bkm z yt z!»
— «Gjcvjnhbv, — ghjljk;fk dgjkukfcf
Gj'n, ghjrkznsq jn Gfhyfcf, —
Tulf ghbqlen///» Yj djn jyb,
Gjlj,yj rfr d jctyyb lyb
Gj,ktrks kbcnbz lhtdtcys,
Xnj ,ehz d ljkf[ hfpytckf, —
Nfr ntyzv cbv yt dtcnm xbckf!
Blen njkgjq d eotkmz ntcys,
R htrt pf,dtybz cnb[jd,
Blen gjl ,htvtytv nheljd;
,tpukfcys, ,ktlys, ghbcnegf/n,
K/,tpys[ ltnbotq regf/n///
B ,jktt yt phzn d djkyf[!
Yj nen Vbyjc, gtdwfv yf cnhf[,
Cnfhbr euh/vsq b rehyjcsq,
Xbybn hfcghfde b djghjcs:
«Rnj ns, dtofq?» — «Z njn gj'n,
Gj cxfcnm/ jxtym gkjljdbnsq
(,sk ntyb vfktymrjq jndtn),
Z njn, dtyrfvb hjp edbnsq
Gj'n-abkjcja-gtlfuju,
Rjnjhsq pfleibk Dthubkmz,
Jrjhjnbk Fkrt/ rhskmz/
Z pltcm! Ctuj ,j [jotn ,ju
B ljku cdzotyysz ghbhjls///»
— «Rnj ; ns, ,jkney?» — «Z/// Dthpkzrjd!»
— «Cnegfq b jreybcz d djls!»
— «Ble/// dj vyt dcz vthpytn rhjdm///
Leif/// dctuj/// leif ghbhjls,
Cgfcb/// cgfcb vtyz, k/,jdm!
Fdjcm///» — «Ytn, ytn, ,jkney ytcxfcnysq,
Ljdjkmyj z c nj,j/ dsk!» —
Crfpfk tve 'hjn ghtrhfcysq,
Rjnjhsq nen c Gcb[ttq ,sk/
«Cnegfq!» — Gjitk, — b ytn gtlfynf/
«Rnj ns?» — cghjcbk ljyjcxbr ntym,
Ytceoe cdzpre ajkbfynf?
«Eds, z wtke yjxm b ltym
Gbcfk, gbie b dtxyj ,ele
Gbcfnm/// dct ghjpjq, ,tp thjd/
Ytdbyty z/ Yf 'ne uhele
Cvjnhb, pltcm nsczxb kbcnjd,
Cdzotyyjq gskb/ gjrhsns[,
B ytn thf yb jlyjuj/
Lf, z!//» — «Crjhtq regfnm tuj!»
Yj nen zdbkbcm kbwf yjds
Bp ,tkjrfvtyyjq Vjcrds/
Rfrbt cnhfyyst j,yjds!
Jn cfvs[ yju lj ujkjds
J,ibns gkfnmz b[ kbcnfvb,
Ult ghjpjq ltncrjq b cnb[fvb
Byjq rkfl,bot, vfdpjktq,
Lheujq ;ehyfk leib cdjtq,
Lheujq Vtkfyb/, P/kmvbce,
Keye, Dtcgthf, ujke,rjd,
Ukfabhe, [kj/, Vbkbnhbce,
,fhfyjd, rjitr b rjnjd
Djcgtk d cnb[f[ cdjb[ eysks[
Yf dczrbq kfl lkz ;tyoby vbks[
(J, dtr ;tktpysq!//)/ F jyt
Yt njkmrj d]zdt, yj dj cyt
Gj'njd yt dblfkb ,tlys[/
Bp 'nb[ kbw eyskj-,ktlys[
Jlby, ghbxtcfyysq d negtq,
Gj'n ghbcz;ysq, ryzpm dhfktq,
Yf cel zdbk ndjhtymz yjds/
«Rnj ns?» — «Eds, z gfcneijr,
Dpls[fntkm, pfdctulf ujnjdsq;
Djn vjq dtyjr b gjcjijr,
Djn vjq ,ertn wdtnjd nfanzys[,
Djn cgbcjr dct[ rhfcjn eghzvs[,
Rjnjhsvb lsifk b ;bk,
Rjnjhsv z yfcbkmyj vbk/
Djn vjq ,fhfy, vjz Fukfz», —
Crfpfk b, nzujcnyj ptdfz,
Cghjcjymz d Ktne gjcrjkmpyek!
«Ea! z ecnfk, gjlfqnt cnek,
Gjpdjkmnt vyt, z jxtym ckfdty/
,tccvthnty z, gjrf pf,fdty»/
— «Rnj ; ns?» — Z Heccrbq b gj'n/
,tujv ,tue, ktxe pf ckfdjq,
Vyt dhfu xe;jq hfcceljr plhfdsq/
Lkz Heccrb[ ghfd vjq njkr rhbdjq,
B d njv rkzyecm vjtq cevjq»/
— «Lf rnj ;t ns?» — «;fy-;fr z Heccrbq,
Hfcby b /yu, b Kjrr z Heccrbq,
Nhb lhfvs Heccrb[ cjxbybk
Lkz Heccrb[; ytn e; ,jkt cbk
Gbcfnm lkz Heccrb[ lhfvs cktpys;
Nhels vjb dct ,tcgjktpys!
Dbyf njve — hfpdhfn evjd», —
Crfpfk — d htre! b ,sk nfrjd!
Nen Cfas heccrbt gtxfkmys,
Rfr ,f,rb yfib gjdbdfkmys,
Ytckb hfcgkfrfyys[ ltntq/
Jlyf — ghjcnb ,ju 'ne lfve! —
Ytckf ehjlkbde/ lhfve,
Gjpjh lkz flf b ve;tq,
E rjb[ cjxbyz/n ;tys/
«Djn vjq Uecnfd, uthjq dk/,ktyysq///»
— «Fuf! — celmz gtdbwt ctq, —
Yfpdfymz 'njuj ljdjkmyj:
Celfhsyz! vyt jxtym ,jkmyj,
Xnj ds, pf,sd gjcktlybq cnsl,
E,bkb lhfvj/ Uecnfdf/
D htre, d htre!» J, ;fkrbq dbl!
J, notnyfz gj'njd ckfdf!
Bcxtpkf Cfaj yfib[ lytq
C gtxfkmyjq lhfvj/ cdjtq;
Gjnjv b ldt lheubt lfvs,
Yf lfv ;bdst 'gbuhfvvs,
Yshyekb d uke,m nevfyys[ djl/
«Rnj ns?» — «Z — dbyjyjcysq utybq/
Gj'vs nhb lf cjny/ jl,
Ult dc/le yjxm, ult dc/le ntyb,
Ult hjof h;eof he;bq h;jn,
Gbcfk c pfrfpe Ukfpeyjdf
Dctulf yf chjr/// Xnj db;e z?
Pltcm httn vt;le djl kflmz,
F nfv, d hfphsdf[ xthyf rhjdf,
Ehfybz — leif cb[ cath
B dct nbnfys ktljdbns,
Ghjphfxyjq vfynbtq gjrhsns,
Cktpzn!» — Bcczryek bpedth
Jn dpjhf gkfvtyyjq 'ubls/
Jlby jntw «Ntktvf[bls»
Ckjdf cbb evtk gjyznm/
Yf njv ,htue htrb pf,dtymz
Cnjzkb ntyb d bpevktymb
Jn htxb ctq: «Bpdjkm regfnm
Ct,z b dct[ cdjb[ ehjljd»/ —
Crfpfk, yt ckeifz ljdjljd,
Euh/vsq flf celbz/
«Lf dct[ gjukjnbn dfc cnhez!//»
Yj dlheu yf flcrbq ,thtu lbrbq
Ghbphfr xeltcysq b dtkbrbq
D j,ibhyjv ltljdcrjv djprt
Nb[jymrj nzytncz r htrt/
Yfvtcnj rkzxtq pfghz;tyys,
Nfv k/lb d [jvens dkj;tyys
B nzyen rjt-rfr, ue;jv!
Pf ybv, rfr d jctym nhenyb ghfplys,
Rhskfnsv d djple[t gjkrjv
Ktnzn njkgj/ ntyb hfpys
B nfv b czv/ Gj ckjde: «Cnjq!»
Rbdyekf ,ktlyf ntym ukfdjq
B dsikf c rfiktv bp gjdjprb/
«Rnj ns? — cghjcbk tt Vbyjc, —
B rnj cbb?» — yf ctq djghjc:
«Vs dct c Ytds gj'ns hjccrb», —
Crfpfkf ntym/ — «Yj rnj cbb
Ytcxfcnys, d rkzxtq ghtdhfotyys?»
— «Cjxktys /yst vjb,
K/,jdm/ r ckfdt dlj[yjdtyys,
Jyb Gj;fhcrjuj gj/n
B njgzn cnfhwf Uthvjutyf;
B[ vsckm yf yt,tcf dgthtyyf,
Ckjdf ; bp ,b,kbb ,then;
Cnb[b b[ [jnm ytvyjuj ;tcnrb,
Yj bcnbyyj dfhzuj-hjccrb»/
— «Lf rnj ; ns cfv?» — «Z nfr;t xkty;
Rehufyjdsv gbcfnm exty;
Bpdtcnty cnfk yt gecnzrfvb,
Nthgtymtv, gjnjv b nhelfvb;
Fp tcvm ptkj ckfdtyjabk», —
Crfpfk b ghjkju hfcndjhbk/
Ghb ckjdt ctv d ,kf;tyyjq ctyb
Gj'njd ghbgjlyzkbcm ntyb;
Gtdtw k/,jdysz tpls
Jcrkf,bk dpjh ecvtirjq ,kelyjq
B htr: «J ve;, evjv yt crelysq!
J,htnibq htlrb rhfcjns
B cvsck d vjtq «Ltblfvbb»,
Ct ns! ct ns!//» — «Ckjdf gecnst», —
Euh/vsq celbz crfpfk
B d Ktne genm bv gjrfpfk/
R htrt gjldbyekbcm njkgj/,
Yshzkb dczxtcrb d djlf[;
Njn ryb;re gjnjgbk d cnhez[,
Njn wtke ryb;boe c cj,j//
Jlby, jlby ckfdtyjabk,
B nj gjds,bdibcm bp cbk,
Pf dc/ nheljd cdjb[ uhjvfle,
Pf ndthlsq ev b pf ltkf
Drecbk ,tccvthnbz yfuhfle/
Nen ntym r Vbyjce gjljikf
Ythz[jq b d yfhzlt cnhfyyjv,
D ibhjrjv ikfahjrt bplhfyyjv,
D ge[e, c rjcvfnjq ujkjdjq,
C cfkatnrjq, c rybujq gjl herjq/
«Vtyz dhfcgkj[, — jyf crfpfkf, —
D j,tl yfhjxyj cvthnm pfcnfkf,
Yj c dfvb z jgznm ujnjd
Tot [jnm cspyjdf jndtlfnm
Dbyf b flcrb[ gbhjujd:
Ntgthm ;t xfc, lhepmz, j,tlfnm/
Z — dfv pyfrjvsq, z — Rhskjd!»
«Rhskjd, Rhskjd», — d jlyj dcrhbxfkj
Cj,hfymt ievyjt le[jd,
B '[j uke[j gjdnjhzkj
Gjl cdjljv flcrbv: «Pltcm Rhskjd!»
«Cflbcm c/lf, ghbzntkm vbksq!
Pljhjd kb ns?» — «B nfr b czr»/
-«Ye, xnj ; ns ltkfk?» — «Dct gecnzr —
Nzyek nb[jymrj dtr eysksq,
Gbk, ckflrj tk, f ,jkt cgfk/
Ye, djn, Vbyjc, vjb ndjhtymz,
C cj,jq z jxtym vfkj dpzk:
Rjvtlbb, cnb[jndjhtymz
Lf ,fcyb, — dct regfq, regfq!»
J, xelj! — dcgkskb dct, b dcrjht
Rhskjd, pf,sd ;bntqcrj ujht,
Gjitk j,tlfnm ghzvj d hfq/
Tot ghjlkbkjcm cyjdbltymt,
Yj dfit lkbncz kb nthgtymt
Ljckeifnm lj rjywf tuj?
,jknfnm, lhepmz, ytjcnjhj;yj —
Lheujuj b j,bltnm vj;yj/
F ,j;t egfcb njuj!