Александр ПушкинУгрюмый сторож муз, гонитель давний мой (Послание цензору)

Александр Пушкин [pushkin]

Угрюмый сторож муз, гонитель давний мой,
Сегодня рассуждать задумал я с тобой.
Не бойся: не хочу, прельщенный мыслью ложной,
4 Цензуру поносить хулой неосторожной;
Что нужно Лондону, то рано для Москвы.
У нас писатели, я знаю, каковы;
Их мыслей не теснит цензурная расправа,
8 И чистая душа перед тобою права.

Во-первых, искренно я признаюсь тебе,
Нередко о твоей жалею я судьбе:
Людской бессмыслицы присяжный толкователь,
12 Хвостова, Буниной единственный читатель,
Ты вечно разбирать обязан за грехи
То прозу глупую, то глупые стихи.
Российских авторов нелегкое встревожит:
16 Кто английской роман с французского преложит,
Тот оду сочинит, потея да кряхтя,
Другой трагедию напишет нам шутя —
До них нам дела нет; а ты читай, бесися,
20 Зевай, сто раз засни — а после подпишися.

Так, цензор мученик; порой захочет он
Ум чтеньем освежить; Руссо, Вольтер, Бюфон,
Державин, Карамзин манят его желанье,
24 А должен посвятить бесплодное вниманье
На бредни новые какого-то враля,
Которому досуг петь рощи да поля,
Да связь утратя в них, ищи ее с начала,
28 Или вымарывай из тощего журнала
Насмешки грубые и площадную брань,
Учтивых остряков затейливую дань.

Но цензор гражданин, и сан его священный:
32 Он должен ум иметь прямой и просвещенный;
Он сердцем почитать привык алтарь и трон;
Но мнений не теснит и разум терпит он.
Блюститель тишины, приличия и нравов,
36 Не преступает сам начертанных уставов,
Закону преданный, отечество любя,
Принять ответственность умеет на себя;
Полезной истине пути не заграждает,
40 Живой поэзии резвиться не мешает.
Он друг писателю, пред знатью не труслив,
Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.

А ты, глупец и трус, что делаешь ты с нами?
44 Где должно б умствовать, ты хлопаешь глазами;
Не понимая нас, мараешь и дерешь;
Ты черным белое по прихоти зовешь;
Сатиру пасквилем, поэзию развратом,
48 Глас правды мятежом, Куницына Маратом.
Решил, а там поди, хоть на тебя проси.
Скажи: не стыдно ли, что на святой Руси,
Благодаря тебя, не видим книг доселе?
52 И если говорить задумают о деле,
То, славу русскую и здравый ум любя,
Сам государь велит печатать без тебя.
Остались нам стихи: поэмы, триолеты,
56 Баллады, басенки, элегии, куплеты,
Досугов и любви невинные мечты,
Воображения минутные цветы.
О варвар! кто из нас, владельцев русской лиры,
60 Не проклинал твоей губительной секиры?
Докучным евнухом ты бродишь между муз;
Ни чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус,
Ни слог певца Пиров, столь чистый, благородный —
64 Ничто не трогает души твоей холодной.
На все кидаешь ты косой, неверный взгляд.
Подозревая все, во всем ты видишь яд.
Оставь, пожалуй, труд, нимало не похвальный:
68 Парнас не монастырь и не гарем печальный,
И право никогда искусный коновал
Излишней пылкости Пегаса не лишал.
Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы —
72 Осмеивать закон, правительство иль нравы,
Тот не подвергнется взысканью твоему;
Тот не знаком тебе, мы знаем почему —
И рукопись его, не погибая в Лете,
76 Без подписи твоей разгуливает в свете.
Барков шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал,
И Пушкина стихи в печати не бывали;
80 Что нужды? их и так иные прочитали.
Но ты свое несешь, и в наш премудрый век
Едва ли Шаликов не вредный человек.
За чем себя и нас терзаешь без причины?
84 Скажи, читал ли ты Наказ Екатерины?
Прочти, пойми его; увидишь ясно в нем
Свой долг, свои права, пойдешь иным путем.
В глазах монархини сатирик превосходный
88 Невежество казнил в комедии народной,
Хоть в узкой голове придворного глупца
Кутейкин и Христос два равные лица.
Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры
92 Их горделивые разоблачал кумиры;
Хемницер истину с улыбкой говорил,
Наперсник Душеньки двусмысленно шутил,
Киприду иногда являл без покрывала —
96 И никому из них цензура не мешала.
Ты что-то хмуришься; признайся, в наши дни
С тобой не так легко б разделались они?
Кто ж в этом виноват? перед тобой зерцало:
100 Дней Александровых прекрасное начало.
Проведай, что в те дни произвела печать.
На поприще ума нельзя нам отступать.
Старинной глупости мы праведно стыдимся,
104 Ужели к тем годам мы снова обратимся,
Когда никто не смел отечество назвать,
И в рабстве ползали и люди и печать?
Нет, нет! оно прошло, губительное время,
108 Когда Невежества несла Россия бремя.
Где славный Карамзин снискал себе венец,
Там цензором уже не может быть глупец...
Исправься ж: будь умней и примирися с нами.

112 «Все правда, — скажешь ты, — не стану спорить с вами:
Но можно ль цензору по совести судить?
Я должен то того, то этого щадить.
Конечно, вам смешно — а я нередко плачу,
116 Читаю да крещусь, мараю наудачу —
На все есть мода, вкус; бывало, например,
У нас в большой чести Бентам, Руссо, Вольтер,
А нынче и Милот попался в наши сети.
120 Я бедный человек; к тому ж жена и дети...»

Жена и дети, друг, поверь — большое зло:
От них все скверное у нас произошло.
Но делать нечего; так если невозможно
124 Тебе скорей домой убраться осторожно,
И службою своей ты нужен для царя,
Хоть умного себе возьми секретаря.

Другие анализы стихотворений Александра Пушкина

❤ Аффтар жжот💔 КГ/АМ

все твой знать оно стих иза глупец право цензор печать

  • ВКонтакте

  • Facebook

  • Мой мир@mail.ru

  • Twitter

  • Одноклассники

  • Google+

Анализ стихотворения

Количество символов

4 881

Количество символов без пробелов

4 089

Количество слов

775

Количество уникальных слов

475

Количество значимых слов

270

Количество стоп-слов

301

Количество строк

126

Количество строф

7

Водность

65,2 %

Классическая тошнота

2,45

Академическая тошнота

4,0 %

Заказать анализ стихотворения

Вам будут начислены 100 рублей. Ими можно оплатить 50% первого задания.

Семантическое ядро

Слово

Количество

Частота

все

6

0,77 %

оно

6

0,77 %

твой

5

0,65 %

цензор

4

0,52 %

глупец

3

0,39 %

знать

3

0,39 %

иза

3

0,39 %

печать

3

0,39 %

право

3

0,39 %

стих

3

0,39 %

хоть

3

0,39 %

цензура

3

0,39 %

читать

3

0,39 %

бояться

2

0,26 %

вкус

2

0,26 %

вольтер

2

0,26 %

глупый

2

0,26 %

губительный

2

0,26 %

делать

2

0,26 %

державин

2

0,26 %

досуг

2

0,26 %

душа

2

0,26 %

жена

2

0,26 %

задумать

2

0,26 %

закон

2

0,26 %

иной

2

0,26 %

истина

2

0,26 %

карамзин

2

0,26 %

лира

2

0,26 %

любить

2

0,26 %

марать

2

0,26 %

мешать

2

0,26 %

муза

2

0,26 %

мысль

2

0,26 %

невежество

2

0,26 %

нередкий

2

0,26 %

нести

2

0,26 %

никто

2

0,26 %

нрав

2

0,26 %

ода

2

0,26 %

отечество

2

0,26 %

перед

2

0,26 %

писатель

2

0,26 %

поверить

2

0,26 %

поэзия

2

0,26 %

правда

2

0,26 %

рабство

2

0,26 %

ребенок

2

0,26 %

русская

2

0,26 %

руссо

2

0,26 %

себе

2

0,26 %

теснить

2

0,26 %

чистый

2

0,26 %

шутить

2

0,26 %

Заказать анализ стихотворения

Вам будут начислены 100 рублей. Ими можно оплатить 50% первого задания.

Комментарии

Ugryumy storozh muz, gonitel davny moy

Aleksandr Pushkin

Poslaniye tsenzoru

Ugryumy storozh muz, gonitel davny moy,
Segodnya rassuzhdat zadumal ya s toboy.
Ne boysya: ne khochu, prelshchenny myslyu lozhnoy,
Tsenzuru ponosit khuloy neostorozhnoy;
Chto nuzhno Londonu, to rano dlya Moskvy.
U nas pisateli, ya znayu, kakovy;
Ikh mysley ne tesnit tsenzurnaya rasprava,
I chistaya dusha pered toboyu prava.

Vo-pervykh, iskrenno ya priznayus tebe,
Neredko o tvoyey zhaleyu ya sudbe:
Lyudskoy bessmyslitsy prisyazhny tolkovatel,
Khvostova, Buninoy yedinstvenny chitatel,
Ty vechno razbirat obyazan za grekhi
To prozu glupuyu, to glupye stikhi.
Rossyskikh avtorov nelegkoye vstrevozhit:
Kto anglyskoy roman s frantsuzskogo prelozhit,
Tot odu sochinit, poteya da kryakhtya,
Drugoy tragediyu napishet nam shutya —
Do nikh nam dela net; a ty chitay, besisya,
Zevay, sto raz zasni — a posle podpishisya.

Tak, tsenzor muchenik; poroy zakhochet on
Um chtenyem osvezhit; Russo, Volter, Byufon,
Derzhavin, Karamzin manyat yego zhelanye,
A dolzhen posvyatit besplodnoye vnimanye
Na bredni novye kakogo-to vralya,
Kotoromu dosug pet roshchi da polya,
Da svyaz utratya v nikh, ishchi yee s nachala,
Ili vymaryvay iz toshchego zhurnala
Nasmeshki grubye i ploshchadnuyu bran,
Uchtivykh ostryakov zateylivuyu dan.

No tsenzor grazhdanin, i san yego svyashchenny:
On dolzhen um imet pryamoy i prosveshchenny;
On serdtsem pochitat privyk altar i tron;
No mneny ne tesnit i razum terpit on.
Blyustitel tishiny, prilichia i nravov,
Ne prestupayet sam nachertannykh ustavov,
Zakonu predanny, otechestvo lyubya,
Prinyat otvetstvennost umeyet na sebya;
Poleznoy istine puti ne zagrazhdayet,
Zhivoy poezii rezvitsya ne meshayet.
On drug pisatelyu, pred znatyu ne trusliv,
Blagorazumen, tverd, svoboden, spravedliv.

A ty, glupets i trus, chto delayesh ty s nami?
Gde dolzhno b umstvovat, ty khlopayesh glazami;
Ne ponimaya nas, marayesh i deresh;
Ty chernym beloye po prikhoti zovesh;
Satiru paskvilem, poeziyu razvratom,
Glas pravdy myatezhom, Kunitsyna Maratom.
Reshil, a tam podi, khot na tebya prosi.
Skazhi: ne stydno li, chto na svyatoy Rusi,
Blagodarya tebya, ne vidim knig dosele?
I yesli govorit zadumayut o dele,
To, slavu russkuyu i zdravy um lyubya,
Sam gosudar velit pechatat bez tebya.
Ostalis nam stikhi: poemy, triolety,
Ballady, basenki, elegii, kuplety,
Dosugov i lyubvi nevinnye mechty,
Voobrazhenia minutnye tsvety.
O varvar! kto iz nas, vladeltsev russkoy liry,
Ne proklinal tvoyey gubitelnoy sekiry?
Dokuchnym yevnukhom ty brodish mezhdu muz;
Ni chuvstva pylkiye, ni blesk uma, ni vkus,
Ni slog pevtsa Pirov, stol chisty, blagorodny —
Nichto ne trogayet dushi tvoyey kholodnoy.
Na vse kidayesh ty kosoy, neverny vzglyad.
Podozrevaya vse, vo vsem ty vidish yad.
Ostav, pozhaluy, trud, nimalo ne pokhvalny:
Parnas ne monastyr i ne garem pechalny,
I pravo nikogda iskusny konoval
Izlishney pylkosti Pegasa ne lishal.
Chego boishsya ty? pover mne, chyi zabavy —
Osmeivat zakon, pravitelstvo il nravy,
Tot ne podvergnetsya vzyskanyu tvoyemu;
Tot ne znakom tebe, my znayem pochemu —
I rukopis yego, ne pogibaya v Lete,
Bez podpisi tvoyey razgulivayet v svete.
Barkov shutlivykh od tebe ne posylal,
Radishchev, rabstva vrag, tsenzury izbezhal,
I Pushkina stikhi v pechati ne byvali;
Chto nuzhdy? ikh i tak inye prochitali.
No ty svoye nesesh, i v nash premudry vek
Yedva li Shalikov ne vredny chelovek.
Za chem sebya i nas terzayesh bez prichiny?
Skazhi, chital li ty Nakaz Yekateriny?
Prochti, poymi yego; uvidish yasno v nem
Svoy dolg, svoi prava, poydesh inym putem.
V glazakh monarkhini satirik prevoskhodny
Nevezhestvo kaznil v komedii narodnoy,
Khot v uzkoy golove pridvornogo gluptsa
Kuteykin i Khristos dva ravnye litsa.
Derzhavin, bich velmozh, pri zvuke groznoy liry
Ikh gordelivye razoblachal kumiry;
Khemnitser istinu s ulybkoy govoril,
Napersnik Dushenki dvusmyslenno shutil,
Kipridu inogda yavlyal bez pokryvala —
I nikomu iz nikh tsenzura ne meshala.
Ty chto-to khmurishsya; priznaysya, v nashi dni
S toboy ne tak legko b razdelalis oni?
Kto zh v etom vinovat? pered toboy zertsalo:
Dney Aleksandrovykh prekrasnoye nachalo.
Proveday, chto v te dni proizvela pechat.
Na poprishche uma nelzya nam otstupat.
Starinnoy gluposti my pravedno stydimsya,
Uzheli k tem godam my snova obratimsya,
Kogda nikto ne smel otechestvo nazvat,
I v rabstve polzali i lyudi i pechat?
Net, net! ono proshlo, gubitelnoye vremya,
Kogda Nevezhestva nesla Rossia bremya.
Gde slavny Karamzin sniskal sebe venets,
Tam tsenzorom uzhe ne mozhet byt glupets...
Ispravsya zh: bud umney i primirisya s nami.

«Vse pravda, — skazhesh ty, — ne stanu sporit s vami:
No mozhno l tsenzoru po sovesti sudit?
Ya dolzhen to togo, to etogo shchadit.
Konechno, vam smeshno — a ya neredko plachu,
Chitayu da kreshchus, marayu naudachu —
Na vse yest moda, vkus; byvalo, naprimer,
U nas v bolshoy chesti Bentam, Russo, Volter,
A nynche i Milot popalsya v nashi seti.
Ya bedny chelovek; k tomu zh zhena i deti...»

Zhena i deti, drug, pover — bolshoye zlo:
Ot nikh vse skvernoye u nas proizoshlo.
No delat nechego; tak yesli nevozmozhno
Tebe skorey domoy ubratsya ostorozhno,
I sluzhboyu svoyey ty nuzhen dlya tsarya,
Khot umnogo sebe vozmi sekretarya.

Euh/vsq cnjhj; vep, ujybntkm lfdybq vjq

Fktrcfylh Geirby

Gjckfybt wtypjhe

Euh/vsq cnjhj; vep, ujybntkm lfdybq vjq,
Ctujlyz hfcce;lfnm pflevfk z c nj,jq/
Yt ,jqcz: yt [jxe, ghtkmotyysq vsckm/ kj;yjq,
Wtypehe gjyjcbnm [ekjq ytjcnjhj;yjq;
Xnj ye;yj Kjyljye, nj hfyj lkz Vjcrds/
E yfc gbcfntkb, z pyf/, rfrjds;
B[ vscktq yt ntcybn wtypehyfz hfcghfdf,
B xbcnfz leif gthtl nj,j/ ghfdf/

Dj-gthds[, bcrhtyyj z ghbpyf/cm nt,t,
Ythtlrj j ndjtq ;fkt/ z celm,t:
K/lcrjq ,tccvsckbws ghbcz;ysq njkrjdfntkm,
[djcnjdf, ,eybyjq tlbycndtyysq xbnfntkm,
Ns dtxyj hfp,bhfnm j,zpfy pf uht[b
Nj ghjpe ukege/, nj ukegst cnb[b/
Hjccbqcrb[ fdnjhjd ytkturjt dcnhtdj;bn:
Rnj fyukbqcrjq hjvfy c ahfywepcrjuj ghtkj;bn,
Njn jle cjxbybn, gjntz lf rhz[nz,
Lheujq nhfutlb/ yfgbitn yfv ienz —
Lj yb[ yfv ltkf ytn; f ns xbnfq, ,tcbcz,
Ptdfq, cnj hfp pfcyb — f gjckt gjlgbibcz/

Nfr, wtypjh vextybr; gjhjq pf[jxtn jy
Ev xntymtv jcdt;bnm; Heccj, Djkmnth, ,/ajy,
Lth;fdby, Rfhfvpby vfyzn tuj ;tkfymt,
F ljk;ty gjcdznbnm ,tcgkjlyjt dybvfymt
Yf ,htlyb yjdst rfrjuj-nj dhfkz,
Rjnjhjve ljceu gtnm hjob lf gjkz,
Lf cdzpm enhfnz d yb[, bob tt c yfxfkf,
Bkb dsvfhsdfq bp njotuj ;ehyfkf
Yfcvtirb uhe,st b gkjoflye/ ,hfym,
Exnbds[ jcnhzrjd pfntqkbde/ lfym/

Yj wtypjh uhf;lfyby, b cfy tuj cdzotyysq:
Jy ljk;ty ev bvtnm ghzvjq b ghjcdtotyysq;
Jy cthlwtv gjxbnfnm ghbdsr fknfhm b nhjy;
Yj vytybq yt ntcybn b hfpev nthgbn jy/
,k/cnbntkm nbibys, ghbkbxbz b yhfdjd,
Yt ghtcnegftn cfv yfxthnfyys[ ecnfdjd,
Pfrjye ghtlfyysq, jntxtcndj k/,z,
Ghbyznm jndtncndtyyjcnm evttn yf ct,z;
Gjktpyjq bcnbyt genb yt pfuhf;lftn,
;bdjq gj'pbb htpdbnmcz yt vtiftn/
Jy lheu gbcfntk/, ghtl pyfnm/ yt nheckbd,
,kfujhfpevty, ndthl, cdj,jlty, cghfdtlkbd/

F ns, ukegtw b nhec, xnj ltkftim ns c yfvb?
Ult ljk;yj , evcndjdfnm, ns [kjgftim ukfpfvb;
Yt gjybvfz yfc, vfhftim b lthtim;
Ns xthysv ,tkjt gj ghb[jnb pjdtim;
Cfnbhe gfcrdbktv, gj'pb/ hfpdhfnjv,
Ukfc ghfdls vznt;jv, Reybwsyf Vfhfnjv/
Htibk, f nfv gjlb, [jnm yf nt,z ghjcb/
Crf;b: yt cnslyj kb, xnj yf cdznjq Hecb,
,kfujlfhz nt,z, yt dblbv rybu ljctkt?
B tckb ujdjhbnm pflevf/n j ltkt,
Nj, ckfde heccre/ b plhfdsq ev k/,z,
Cfv ujcelfhm dtkbn gtxfnfnm ,tp nt,z/
Jcnfkbcm yfv cnb[b: gj'vs, nhbjktns,
,fkkfls, ,fctyrb, 'ktubb, regktns,
Ljceujd b k/,db ytdbyyst vtxns,
Djj,hf;tybz vbyenyst wdtns/
J dfhdfh! rnj bp yfc, dkfltkmwtd heccrjq kbhs,
Yt ghjrkbyfk ndjtq ue,bntkmyjq ctrbhs?
Ljrexysv tdye[jv ns ,hjlbim vt;le vep;
Yb xedcndf gskrbt, yb ,ktcr evf, yb drec,
Yb ckju gtdwf Gbhjd, cnjkm xbcnsq, ,kfujhjlysq —
Ybxnj yt nhjuftn leib ndjtq [jkjlyjq/
Yf dct rblftim ns rjcjq, ytdthysq dpukzl/
Gjljphtdfz dct, dj dctv ns dblbim zl/
Jcnfdm, gj;fkeq, nhel, ybvfkj yt gj[dfkmysq:
Gfhyfc yt vjyfcnshm b yt ufhtv gtxfkmysq,
B ghfdj ybrjulf bcrecysq rjyjdfk
Bpkbiytq gskrjcnb Gtufcf yt kbifk/
Xtuj ,jbimcz ns? gjdthm vyt, xmb pf,fds —
Jcvtbdfnm pfrjy, ghfdbntkmcndj bkm yhfds,
Njn yt gjldthuytncz dpscrfym/ ndjtve;
Njn yt pyfrjv nt,t, vs pyftv gjxtve —
B herjgbcm tuj, yt gjub,fz d Ktnt,
,tp gjlgbcb ndjtq hfpuekbdftn d cdtnt/
,fhrjd ienkbds[ jl nt,t yt gjcskfk,
Hflbotd, hf,cndf dhfu, wtypehs bp,t;fk,
B Geirbyf cnb[b d gtxfnb yt ,sdfkb;
Xnj ye;ls? b[ b nfr byst ghjxbnfkb/
Yj ns cdjt ytctim, b d yfi ghtvelhsq dtr
Tldf kb Ifkbrjd yt dhtlysq xtkjdtr/
Pf xtv ct,z b yfc nthpftim ,tp ghbxbys?
Crf;b, xbnfk kb ns Yfrfp Trfnthbys?
Ghjxnb, gjqvb tuj; edblbim zcyj d ytv
Cdjq ljku, cdjb ghfdf, gjqltim bysv gentv/
D ukfpf[ vjyfh[byb cfnbhbr ghtdjc[jlysq
Ytdt;tcndj rfpybk d rjvtlbb yfhjlyjq,
[jnm d eprjq ujkjdt ghbldjhyjuj ukegwf
Rentqrby b [hbcnjc ldf hfdyst kbwf/
Lth;fdby, ,bx dtkmvj;, ghb pdert uhjpyjq kbhs
B[ ujhltkbdst hfpj,kfxfk revbhs;
[tvybwth bcnbye c eks,rjq ujdjhbk,
Yfgthcybr Leitymrb ldecvscktyyj ienbk,
Rbghble byjulf zdkzk ,tp gjrhsdfkf —
B ybrjve bp yb[ wtypehf yt vtifkf/
Ns xnj-nj [vehbimcz; ghbpyfqcz, d yfib lyb
C nj,jq yt nfr kturj , hfpltkfkbcm jyb?
Rnj ; d 'njv dbyjdfn? gthtl nj,jq pthwfkj:
Lytq Fktrcfylhjds[ ghtrhfcyjt yfxfkj/
Ghjdtlfq, xnj d nt lyb ghjbpdtkf gtxfnm/
Yf gjghbot evf ytkmpz yfv jncnegfnm/
Cnfhbyyjq ukegjcnb vs ghfdtlyj cnslbvcz,
E;tkb r ntv ujlfv vs cyjdf j,hfnbvcz,
Rjulf ybrnj yt cvtk jntxtcndj yfpdfnm,
B d hf,cndt gjkpfkb b k/lb b gtxfnm?
Ytn, ytn! jyj ghjikj, ue,bntkmyjt dhtvz,
Rjulf Ytdt;tcndf ytckf Hjccbz ,htvz/
Ult ckfdysq Rfhfvpby cybcrfk ct,t dtytw,
Nfv wtypjhjv e;t yt vj;tn ,snm ukegtw///
Bcghfdmcz ;: ,elm evytq b ghbvbhbcz c yfvb/

«Dct ghfdlf, — crf;tim ns, — yt cnfye cgjhbnm c dfvb:
Yj vj;yj km wtypjhe gj cjdtcnb celbnm?
Z ljk;ty nj njuj, nj 'njuj oflbnm/
Rjytxyj, dfv cvtiyj — f z ythtlrj gkfxe,
Xbnf/ lf rhtoecm, vfhf/ yfelfxe —
Yf dct tcnm vjlf, drec; ,sdfkj, yfghbvth,
E yfc d ,jkmijq xtcnb ,tynfv, Heccj, Djkmnth,
F ysyxt b Vbkjn gjgfkcz d yfib ctnb/
Z ,tlysq xtkjdtr; r njve ; ;tyf b ltnb///»

;tyf b ltnb, lheu, gjdthm — ,jkmijt pkj:
Jn yb[ dct crdthyjt e yfc ghjbpjikj/
Yj ltkfnm ytxtuj; nfr tckb ytdjpvj;yj
Nt,t crjhtq ljvjq e,hfnmcz jcnjhj;yj,
B cke;,j/ cdjtq ns ye;ty lkz wfhz,
[jnm evyjuj ct,t djpmvb ctrhtnfhz/