Николай НекрасовТяжел мой крест: уединенье (Несчастные)

Николай Некрасов [nekrasov]

Тяжел мой крест: уединенье,
Преступной совести мученье,
Нужда, недуги. Говорят,
4 К цветущей юности возврат —
Под старость нам одно спасенье,
Отрада верная. — «Живи,
Покуда кровь играет в жилах,
8 А станешь стариться, нарви
Цветов, растущих на могилах,
И ими сердце обнови...»
И я попробовал... но что же?..
12 Душа по-прежнему нема,
И с одичалого ума
Стереть угрюмости клейма
Ничто не властно. Правый боже!
16 Ужели долгая тюрьма,
Ограбив сердце без пощады,
Душе моей не даст отрады
В воспоминаньи юных лет?..
20 Иль точно нам отрады нет?
Увы! Там душно, там пустыня.
Любя, прощая, чуть дыша,
Там угасает, как рабыня,
24 Святая женская душа.
Переступить порог не смея,
Тоски и ужаса полна,
Так вянет сказочная фея
28 В волшебном замке колдуна.
Воображенье прихотливо
Рисует ей другие дни:
В чертогах, убранных на диво,
32 Горят венчальные огни;
Невеста ждет, жених приходит,
И речь его тиха, нежна...
Где ум красавицы не бродит,
36 Чего не думает она?
Ликует день, щебечут птицы,
Красою блещут небеса,
Доходят до дверей темницы
40 Любви и воли голоса, —
Но ей нет воли, нет отрады.
Не нужно камней дорогих,
Возьмите пышные наряды!
44 Где мать? где сестры? где жених?
Где няня с песенкой и сказкой?
Никто не сжалится над ней,
И только докучает лаской
48 Противный, старый чародей.
Но нет!.. Она любить не станет,
Скорей умрет... Уходит он
И в гневе подданных тиранит.
52 Кругом проклятья, вопли, стон...
Но в сказке витязь благородный
Придет — волшебника убьет
И клочья бороды негодной
56 К ногам красавицы свободной
С рукой и сердцем принесет.
А здесь?.. Рога трубят ретиво,
Пугая ранний сон детей,
60 И воют псы нетерпеливо...
До солнца сели на коней —
Ушли... Орды вооруженной
Не видит глаз, не слышит слух,
64 И бедный дом, как осажденный,
Свободно переводит дух.
Меняя быстро пост невольный
На празднословье и вино,
68 Спешит забыться раб невольный.
Но есть одна: ей все равно!
В ее душе светлей не станет!
Все тот же мрак, все тот же гнет:
72 И сон перерванный не манит,
И утро к жизни не зовет.
Скорей, затворница немая,
Рыданьем душу отведи!
76 Терпи любя, терпи прощая,
И лучшей участи не жди!..

Осаду ненадолго сняли...
Вот вечер — снова рог трубит.
80 Примолкнув, дети побежали,
Но мать остаться им велит;
Их взор уныл, невнятен лепет...
Опять содом, тревога, трепет!
84 А ночью свечи зажжены,
Обычный пир кипит мятежно.
И бледный мальчик, у стены
Прижавшись, слушает прилежно
88 И смотрит жадно (узнаю
Привычку детскую мою)...
Что слышит? песни удалые
Под топот пляски удалой;
92 Глядит, как чаши круговые
Пустеют быстрой чередой;
Как на лету куски хватают
И рот захлопывают псы,
96 Как на тени растут, кивают
Большие дядины усы...
Смеются гости над ребенком,
И чей-то голос говорит:
100 «Не правда ль, он всегда глядит
Каким-то травленым волчонком?
Поди сюда!» Бледнеет мать;
Волчонок смотрит — и ни шагу.
104 «Упрямство надо наказать —
Поди сюда!» — Волчонок тягу...
Ату его!» Тяжелый сон!..
Нет, мой восход не лучезарен —
108 Ничем я в детстве не пленен
И никому не благодарен.
Скорее к юности! Она
Всегда мила, всегда ясна...
112 Не бедняку! — Воображенье
К столице юношу манит,
Там слава, там простор, движенье,
И вот он в ней! Идет, глядит —
116 Как чудно город изукрашен!
Шпили его церквей и башен
Уходят в небо, пышны в нем
Театры, улицы, жилища
120 Счастливцев мира — и кругом
Необозримые кладбища...

О город, город роковой!
С певцом громад твоих красивых,
124 Твоей ограды вековой,
Твоих солдат, коней ретивых
И всей потехи боевой,
Плененный лирой сладкострунной,
128 Не спорю я: прекрасен ты
В безмолвьи полночи безлунной,
В движеньи гордой суеты!
Пусть солнце тусклое, скупое
132 Глядится в невские струи;
Пусть, теша буйство удалое
И сея плевелы свои,
Толпы пустых, надменных, праздных,
136 Полны пороков безобразных,
В тебе кишат. В стенах твоих
И есть и были в стары годы
Друзья народа и свободы,
140 А посреди могил немых
Найдутся громкие могилы.
Ты дорог нам, — ты был всегда
Ареной деятельной силы,
144 Пытливой мысли и труда!

Все так. Но если ненароком
В твои пределы загляну,
Купаясь в омуте глубоком,
148 Переживая старину,
Душа болит. Не в залах бальных,
Где торжествует суета,
В приютах нищеты печальных
152 Блуждает грустная мечта.
Не лучезарный, золотистый,
Но редкий солнца луч... о нет!
Твой день больной, твой вечер мглистый,
156 Туманный, медленный рассвет
Воображенье мне рисует...

Светает. Чу, как ветер дует!
Унять бы рады сорванца,
160 Но он смеется над столицей
И флагом гордого творца
Играет, как простой тряпицей.
Нева волнуется, дома
164 Стоят, как крепости пустые;
Железным болтом запертые,
Угрюмы лавки, как тюрьма.
Их постепенно отворяют,
168 Товару в окна прибавляют, —
Так ставит с вечера капкан
Охотник, на добычу падкий.
Вот солнце глянуло украдкой,
172 Но одолел его туман —
И снова мрак. Какие лица
Теперь приходится встречать!
Такую страшную печать
176 Умеет класть одна столица.
Проехал воз: ни рус, ни сед,
Чухонец им курносый правил
И ельника зеленый след
180 На мокрой улице оставил —
Покойник будет! Вот и он!
До пышных дожил похорон:
Четверкой дроги, гроб угрюмый
184 Стоит высоко под парчой,
Идет родня с печальной думой,
Поникнув молча головой;
Плетутся дряхлые кареты,
188 То там, то тут, полуодеты,
Из окон женщины глядят,
Прохожий крестится сурово...
Прошла процессия — и снова
192 Все пусто — вот идет солдат
За фурой вроде погребальной —
Глядит оттуда глаз печальный
И видно бледное лицо...
196 Довольно! что теперь не встретишь,
На всем унынья след заметишь.
Но вот парадное крыльцо
В богатом доме отворяет
200 Какой-то рослый молодец, —
Теперь-то утро наступает!
Туман осилив наконец,
Одело солнце сетью чудной
204 Дворцы, и храмы, и мосты,
И нет следов заботы трудной
И недовольной нищеты!
Как будто появляться вредно
208 При полном водвореньи дня
Всему, что зелено и бледно,
Несчастно, голодно и бедно,
Что ходит голову склоня!
212 Теперь гляди на город шумный!
Теперь он пышен и богат —
Несется в толкотне безумной
Блестящих экипажей ряд,
216 Все полно жизни и тревоги,
Все лица блещут и цветут,
И с похорон обратно дроги
Пустые весело бегут...

220 Ликует сердце молодое —
В восторге юноша. Постой!
Ты будешь говорить другое,
Родство постигнув роковое
224 Меж этим блеском и тобой!
Пройдут года в борьбе бесплодной,
И на красивые плиты,
Как из машины винт негодный,
228 Быть может, брошен будешь ты!
Счастлив, кому мила дорога
Стяжанья, кто ей верен был
И в жизни ни однажды бога
232 В пустой груди не ощутил.
Но если той тревоги смутной
Не чуждо сердце — пропадешь!
В глухую полночь, бесприютный,
236 По стогнам города пойдешь:
Громадный, стройный и суровый,
Тогда предстанет он имым,
И, опоясанный гробами,
240 Своими пышными дворцами,
Величьем царственным своим —
Не будет радовать. Невольно
Припомнишь бедный городок,
244 Где солнца каждому довольно.
То правда: город не широк,
Не длинен — лай судейской шавки
В нем слышен вдоль и поперек.
248 Домишки малы, пусты лавки,
Собор, четыре кабака,
Тюрьма, шлагбаум полосатый,
Дом судный, госпиталь дощатый
252 И площадь... площадь велика:
Кругом не видно ей границы,
И, слышно, осенью на ней
Чудак, заезжий из столицы,
256 Успешно ищет дупелей.
Ну, все как надо, как известно,
Над чем столичные давно
Острят то глупо, то умно.
260 Зато покойно — и не тесно...
Не жди особенных отрад:
Что бог послал, тому будь рад,
Гляди в халате на дорогу:
264 Вон гуси выступают в ногу
С гусиной важностью... но вдруг —
Смятенье, дикий крик, испуг!
Три тройки наскакали близко.
268 Присев и крылья распустив,
Одни бегут, другие низко
Летят, а третьи, прискочив,
Удрать не летом и не бегом
272 Спешат... и вот простор телегам —
Рассыпались, куда кто мог!
Так, гордый собственным значеньем,
Своим нежданным появленьем
276 Детей пугает педагог;
Так поэтические грезы
Разносит дуновенье прозы...
Но уж запели соловьи,
280 Иди гулять — до сна недолго!
Гляди, как тихо катит Волга
Свои спокойные струи,
Уснув в песчаной колыбели;
284 Как, нагибаясь до земли,
Таскают бурлаки кули,
А воробьи уж налетели
И, теребя мочалу, нос
288 Просунуть силятся в овес.
Куда ни взглянешь — птичье племя!
Уснув под берегом реки,
Чернеют утки, как комки,
292 Но, видно, им покушать время:
Проснулись — поплыли гурьбой,
Кувырк! и ног утиных строй
Стоит недвижно над водой.
296 На всем лучи зари румяной.
Как ожерелье, у воды
Каких-то белых птиц ряды
Сидят на отмели песчаной,
300 И тут же сотни куликов
Снуют с оглядкой вороватой;
Все белобрюхи, без хохлов,
А почему ж один хохлатый?
304 Не долиняв, с весенних пор
Сберег он пышную прибавку
И ходит важно, как майор,
С мундиром вышедший в отставку,
308 Недостает счастливцу шпор!

Не любишь птиц — гляди бездумно,
Как приближается паром,
Неторопливо и нешумно;
312 А там, на берегу другом,
Под легким матовым туманом,
Как будто войско тесным станом
Расположилось на ночлег:
316 Не перечтешь коней, телег!
Под каждым стогом-великаном
Толпа... И слышны голоса,
Стыдливый визг и хохот женский.
320 Но потемнели небеса —
Спи мирно, житель деревенский!
Ты стоишь сна... Идем домой,
Закрыты ставни — все спокойно.
324 Что ж медлит месяц золотой?
Темно. Ни холодно, ни знойно, —
Так ровно-ровно дышит грудь.
Но слышишь, что-то заскрипело!
328 Калитку отворив чуть-чуть,
Выходит девушка несмело.
Она глядит по сторонам,
Но вот увидела — и к нам
332 Шаги проворно направляет.
Ты улыбнулся, ты молчишь...
Вдруг «ах!» — и быстро исчезает.
Ошиблась, милая! Так мышь,
336 С испугу пискнув, убегает,
Заметив любопытный глаз.
Пору любви, пору проказ,
Чем нашу молодость помянем?
340 Не побежать ли нам за ней?
Не подстеречь ли у дверей?
Нет, только даром мы устанем.
Народ уснул — пора и нам.
344 Одно досадно: по ночам,
Должно быть, переспав нещадно,
Собака воет безотрадно —
Весь город чьей-то смерти ждет,
348 Толкуют набожно и тихо.
И ведь случается — возьмет
Да и скончается купчиха,
Перед которой глупый пес
352 Три ночи выл, поднявши нос.
Тогда попробуй разуверить.
«Да как ты смеешь сам не верить?»..
Молчи — предатели они!
356 Люби покой, природу, книгу
И независимость храни,
Не то среды поддайся игу
И лямку общую тяни.

360 Но есть и там свои могилы,
Но там бесплодно гибнут силы,
Там духота, бездумье, лень,
Там время тянется сонливо,
364 Как самодельная расшива
По тихой Волге в летний день.
Там только не грешно родиться
Или под старость умирать.
368 Куда ж идти? К чему стремиться?
Где силы юные пытать?

Храни господь того, кто скажет:
«Простите, мирные поля!» —
372 И бедный свой челнок привяжет
К корме большого корабля...

Кому судьба венец готовит,
Того вопрос: куда идти? —
376 Не устрашит, не остановит;
Кого на жизненном пути
Любовь лелеет с колыбели,
Незримо направляя к цели, —
380 И тот находит путь прямой.
Но кто ни богом не отмечен,
Ни даже любящей рукой
Не охранен, не обеспечен,
384 Тот долго бродит как слепой:
Кипит, желает, тратит силы
И, поздним опытом богат,
Находит у дверей могилы
388 Невольных заблуждений ряд...
К чему бы жизнь ни вынуждала,
И даже разницы путем
Не зная меж добром и злом,
392 Я по теченью плыл сначала,
Лишь гордость иногда спасала...
Бог весть куда бы прихоть волн
Прибила мой убогий челн:
396 Сбирались тучи, путь был труден,
А я упорен, безрассуден, —
Ждала тяжелая борьба.
Но вдруг распутала судьба
400 Загадку жизни несчастливой —
Я полюбил, дикарь ревнивый...

О ты, кого я с ужасом бежал,
Кому с любовью рвался я в объятья,
404 Кому чистосердечно расточал
Благословенья и проклятья, —
Тебя уж нет! На жизненной стезе
Оставив след загадочный и странный,
408 Являясь ангелом в грозе
И демоном у пристани желанной, —
Погибла ты... Ты сладить не могла
Ни с бурным сердцем, ни с судьбою
412 И, бездну вырыв подо мною,
Сама в ней первая легла...
Ругаясь буйно над кумиром,
Когда-то сердцу дорогим,
416 Я мог бы перед целым миром
Клеймом ответить роковым
Твой путь. Но за пределы гроба
Не перешла вражда моя,
420 Я понял: мы виновны оба...
Но тяжелей наказан я!
Года чредой определенной
Идут, но время надо мной
424 Остановилось: страж бессменный
Среди той ночи роковой,
Стою... ревниво закипаю,
И вдруг шаги... и голос твой...
428 И вопль — и с криком: «Не прощаю!..»
Все помню с ясностью такой,
Как будто каждый день свершаю
Убийство... Тот же, тот же сон
432 Уж двадцать лет: молящий стон,
Безумный крик, сверканье стали...
Прочь, утонувшие в крови
Воспоминания любви!
436 Довольно сердце вы терзали.

Скорее в душную тюрьму!
Оттуда сердцу моему
Единый в жизни луч отрады
440 Мерцает... Так огонь лампады
До вечной сени гробовой
Горит над каждою головой...

Безлюдье, степь. Кругом все бело,
444 И небеса над головой...
Еще отчаянье кипело
В душе, упившейся враждой,
И смерти лишь она алкала,
448 Когда преступная нога,
Звуча цепями, попирала
Недружелюбные снега
Страны пустынной, сиротливой...
452 Среди зверей я зверем стал,
Вином я совесть усыплял
И ум гасил...

В толпе строптивой
456 Меж нами был один: его
Не полюбили мы сначала —
Не говорил он ничего,
Работал медленно и мало.
460 Кряхтя, копается весь день,
Как крот, — мы так его и звали, —
А толку нет: не то чтоб лень,
Да силы скоро изменяли.
464 Рука, нетвердая в труде,
Как спицы ноги, детский голос,
И, словно лен, пушистый волос
На голове и бороде.
468 Оброс он скоро волосами,
Питался черствым сухарем,
Но и под грубым армяком
Глядел неровней между нами.
472 Его дежурный понукал,
И было нам сначала любо
Смотреть, как губы он кусал,
Когда с ним обходились грубо;
476 Так удила кусает конь,
Когда седок его пришпорит.
В глазах покажется огонь,
Однако промолчит — не спорит!
480 Бывало, подойдем гурьбой,
Повалим, будто ненароком,
Кричим: «Не хочешь ли домой?»
Он только поглядит с упреком
484 И покачает головой.
Не пьет, не балагурит с нами.
Но скоро час его настал...

Был вечер; скрежеща зубами,
488 Один из наших умирал.
Куда деваться в подземельи?
Кричим: «Скорей! мешаешь спать!»
И стали в бешеном весельи
492 Его мы хором отпевать:
«Умри! нам всем одна дорога,
Другой не будет из тюрьмы!..»

Вдруг кто-то крикнул: «Нет в вас бога!» —
496 И песни не допели мы.
Глядим: добро б вошел начальник, —
Нет, просто выступил вперед
Наш белоручка, наш молчальник,
500 Смиренный, кропотливый Крот.
Корит, грозит! Дыханье трудно,
Лицо сурово, как гроза,
И как-то бешено и чудно
504 Блестят глубокие глаза.

Смутились мы. Какая сила
Ему строптивых покорила —
Бог весть! Но грубые умы
508 Он умилил, обезоружил,
Он нам ту бездну обнаружил,
Куда стремглав летели мы!

В заботе новой, в думах строгих
512 Мы совещались до утра,
Стараясь вразумить немногих,
Не внявших вестнику добра:
Душой погибнув безвозвратно,
516 Они за нами не пошли
И обновиться благодатно
Уж не хотели, не могли.
В них сердце превратилось в камень,
520 Навек оледенела кровь...
Но в ком, как под золою пламень,
Таились совесть и любовь,
Тот жадно ждал беседы новой,
524 С душой, уверовать готовой...

Не вдруг мы поняли его,
Но он учить не тяготился —
Он с нами братски поделился
528 Богатством сердца своего!
Забыты буйные проказы,
Наступит вечер — тишина,
И стали нам его рассказы
532 Милей разгула и вина.
Пусть речь его была сурова
И не блистала красотой,
Но обладал он тайной слова,
536 Доступного душе живой.
Не на коне, не за сохою —
Провел он свой недолгий век
В труде ученья, но душою,
540 Как мы, был русский человек.
Он не жалел, что мы не немцы,
Он говорил: «Во многом нас
Опередили иноземцы,
544 Но мы догоним в добрый час!
Лишь бог помог бы русской груди
Вздохнуть пошире, повольней —
Покажет Русь, что есть в ней люди,
548 Что есть грядущее у ней.
Она не знает середины —
Черна — куда ни погляди!
Но не проел до сердцевины
552 Ее порок. В ее груди
Бежит поток живой и чистый
Еще немых народных сил:
Так под корой Сибири льдистой
556 Золотоносных много жил».

Его пленяло солнце юга —
Там море ласково шумит,
Но слаще северная вьюга
560 И больше сердцу говорит.
При слове «Русь», бывало, встанет —
Он помнил, он любил ее,
Заговоривши про нее —
564 До поздней ночи не устанет...

Наступит ли вечерний час —
Внимая бури вой жестокий,
«Теперь, — он говорил, — у нас, —
568 На нашей родине далекой,
Еще тепло... Закат горит,
Над божьим храмом реют птицы,
Домой идут с работы жницы;
572 Въезжая на гору, скрипит
Снопами полная телега;
Играя, колос из снопа
Хватает сытый конь с разбега
576 И ржет. За ним бредет толпа
Коровушек. Стемнело небо,
И смолкли вдруг работы дня;
Ложится пахарь без огня,
580 И распростерли скирды хлеба
Свою хранительную сень
Вокруг уснувших деревень.
Все тихо; разве без оглядки
584 Фельдъегерь пролетит селом
Или обратные лошадки,
Понуря голову, шажком
Пройдут; заснул ямщик ленивый
588 Верхом на дремлющем коне,
Один бубенчик горделивый
Воркует сладко в тишине.
Да старый вяз в конце селенья
592 Шумит, столетний часовой,
Пред ним проходят поколенья,
Меняясь быстрой чередой,
Он невредим: корысть, беспечность —
596 Его ничто не сокрушит,
Любовь народная хранит
Его святую долговечность.
Он укрывает в летний зной
600 Шатром детей деревни целой;
Бедняк калека престарелый
Под ним ложится на покой;
Наш брат, звуча цепями, ссыльный,
604 Под ним сидит, обритый, пыльный,
И богомолок молодых
Под тень его ветвей густых
Приводит давняя привычка...

608 Чу! тянут в небе журавли,
И крик их, словно перекличка
Хранящих сон родной земли
Господних часовых, несется
612 На темным лесом, над селом,
Над полем, где табун пасется,
И песня грустная несется
Перед дымящимся костром...

616 Не ждут осенние работы,
Недолог отдых мужиков —
Скрипят колодцы и вороты
При третьей песне петухов,
620 Дудит пастух свирелью звонкой,
Бежит по ниве чья-то тень:
То беглый рекрутик сторонкой
Уходит в лес, послышав день.
624 Искал он, чем бы покормиться,
Ночь не послала ничего,
Придется, видно, воротиться,
А страшно!.. Что ловить его!
628 Хозяйка старших разбудила —
Блеснули в ригах огоньки
И застучали молотила.
Бог помочь, братья, мужики!»
632 Родные, русские картины!
Заснул, и видел я во сне
Знакомый дом, леса, долины,
И братья сказывали мне,
636 Что сон их уносил с чужбины
К забытой, милой стороне.
Летишь мечтой к отчизне дальной,
И на душе светлей, теплей...

640 Чего не знал наш друг опальный?
Слыхали мы в тюрьме своей
И басни хитрые Крылова,
И песни вещие Кольцова,
644 Узнали мы таких людей,
Перед которыми позднее
Слепой народ восторг почует,
Вздохнет — и совесть уврачует,
648 Воздвигнув пышный мавзолей.
Так иногда, узнав случайно,
Кто спас его когда-то тайно,
Бедняк, взволнованный, бежит.
652 Приходит, смотрит — вот жилище,
Но где ж хозяин? Все молчит!
Идет бедняга на кладбище
И на могильные плиты
656 Бросает поздние цветы...

Но спит народ под тяжким игом,
Боится пуль, не внемлет книгам.
О Русь, когда ж проснешься ты
660 И мир на месте беззаконных
Кумиров рабской слепоты
Увидит честные черты
Твоих героев безыменных?
664 О ней, о родине державной,
Он говорить не уставал:
То жребий ей пророчил славный,
То старину припоминал,
668 Кто в древни веки ею правил,
Как люди в ней живали встарь,
Как обучил, вознес, восславил
Ее тот мудрый государь,
672 Кому в царях никто не равен,
Кто до скончанья мира славен
И свят: Великого Петра
Он звал отцом России новой.
676 Он видел след руки Петровой
В основе каждого добра.
Сто вечеров до поздней ночи
Он говорил нам про него —
680 Никто сомкнуть не думал очи
И не промолвил ничего.
Он говорит, ему внимаем
И, полны новых дум, тогда
684 Свои оковы забываем
И тяжесть черного труда.
Встает во мраке подземелья
Пред нами чудный лик Петра,
688 И, как монашеская келья,
Тиха преступников нора.
Сносней наутро труд несносный,
Таскаешь горы не плечах,
692 Чтоб трудолюбец венценосный
Сказал спасибо в небесах...
Да! видит бог, в кровавом поте
Омыли мы свою вину
696 И не напрасно на работе
Певали песенку одну:

Другие анализы стихотворений Николая Некрасова

❤ Аффтар жжот💔 КГ/АМ

все твой бог оно над сердце сон один глядеть куда

  • ВКонтакте

  • Facebook

  • Мой мир@mail.ru

  • Twitter

  • Одноклассники

  • Google+

Анализ стихотворения

Количество символов

18 734

Количество символов без пробелов

15 669

Количество слов

2 965

Количество уникальных слов

1 380

Количество значимых слов

941

Количество стоп-слов

1 017

Количество строк

697

Количество строф

25

Водность

68,3 %

Классическая тошнота

4,90

Академическая тошнота

3,5 %

Заказать анализ стихотворения

Семантическое ядро

Слово

Количество

Частота

оно

24

0,81 %

все

17

0,57 %

глядеть

12

0,40 %

сердце

12

0,40 %

над

11

0,37 %

один

11

0,37 %

бог

10

0,34 %

твой

10

0,34 %

сон

9

0,30 %

куда

8

0,27 %

скорый

8

0,27 %

вдруг

7

0,24 %

город

7

0,24 %

душа

7

0,24 %

ждать

7

0,24 %

конь

7

0,24 %

любить

7

0,24 %

любовь

7

0,24 %

небо

7

0,24 %

ночь

7

0,24 %

пышный

7

0,24 %

сила

7

0,24 %

солнце

7

0,24 %

бежать

6

0,20 %

вечер

6

0,20 %

деть

6

0,20 %

иза

6

0,20 %

отрада

6

0,20 %

пустой

6

0,20 %

тихий

6

0,20 %

тюрьма

6

0,20 %

голос

5

0,17 %

душ

5

0,17 %

ком

5

0,17 %

могила

5

0,17 %

песня

5

0,17 %

поздний

5

0,17 %

полный

5

0,17 %

ребенок

5

0,17 %

след

5

0,17 %

труд

5

0,17 %

бедный

4

0,13 %

будто

4

0,13 %

быстрый

4

0,13 %

видно

4

0,13 %

всегда

4

0,13 %

грудь

4

0,13 %

дорога

4

0,13 %

крик

4

0,13 %

кругом

4

0,13 %

молчать

4

0,13 %

народ

4

0,13 %

невольный

4

0,13 %

никто

4

0,13 %

огонь

4

0,13 %

перед

4

0,13 %

пора

4

0,13 %

птица

4

0,13 %

путь

4

0,13 %

работа

4

0,13 %

роковой

4

0,13 %

совесть

4

0,13 %

столица

4

0,13 %

суровый

4

0,13 %

толпа

4

0,13 %

тяжелый

4

0,13 %

уснуть

4

0,13 %

хранить

4

0,13 %

бедняк

3

0,10 %

бледный

3

0,10 %

блистать

3

0,10 %

богатый

3

0,10 %

брат

3

0,10 %

вино

3

0,10 %

волчонок

3

0,10 %

воображение

3

0,10 %

выть

3

0,10 %

гордый

3

0,10 %

гореть

3

0,10 %

гроб

3

0,10 %

грубый

3

0,10 %

дверь

3

0,10 %

добрый

3

0,10 %

довольно

3

0,10 %

домыть

3

0,10 %

дума

3

0,10 %

звать

3

0,10 %

знать

3

0,10 %

играть

3

0,10 %

имя

3

0,10 %

какой-то

3

0,10 %

кипеть

3

0,10 %

кровь

3

0,10 %

лететь

3

0,10 %

лишь

3

0,10 %

луч

3

0,10 %

мать

3

0,10 %

межа

3

0,10 %

миро

3

0,10 %

мрак

3

0,10 %

мыть

3

0,10 %

недолгий

3

0,10 %

нестись

3

0,10 %

ничего

3

0,10 %

пес

3

0,10 %

печальный

3

0,10 %

послать

3

0,10 %

прощать

3

0,10 %

пусть

3

0,10 %

русь

3

0,10 %

ряд

3

0,10 %

слышать

3

0,10 %

сначала

3

0,10 %

снова

3

0,10 %

сталь

3

0,10 %

старый

3

0,10 %

судьба

3

0,10 %

телега

3

0,10 %

тревога

3

0,10 %

туман

3

0,10 %

удалый

3

0,10 %

узнать

3

0,10 %

утро

3

0,10 %

уходить

3

0,10 %

час

3

0,10 %

чей-то

3

0,10 %

шаг

3

0,10 %

бездна

2

0,07 %

бесплодный

2

0,07 %

бешеный

2

0,07 %

блестеть

2

0,07 %

борода

2

0,07 %

борьба

2

0,07 %

бродить

2

0,07 %

бывало

2

0,07 %

великий

2

0,07 %

верный

2

0,07 %

весить

2

0,07 %

весть

2

0,07 %

вздохнуть

2

0,07 %

взять

2

0,07 %

внимать

2

0,07 %

волга

2

0,07 %

волос

2

0,07 %

воля

2

0,07 %

вопль

2

0,07 %

воспоминание

2

0,07 %

восторг

2

0,07 %

вражда

2

0,07 %

глубокий

2

0,07 %

гор

2

0,07 %

гроза

2

0,07 %

грустный

2

0,07 %

гурьба

2

0,07 %

движение

2

0,07 %

дворец

2

0,07 %

деревня

2

0,07 %

детский

2

0,07 %

добро

2

0,07 %

долгий

2

0,07 %

дорогой

2

0,07 %

дрога

2

0,07 %

дышать

2

0,07 %

жадный

2

0,07 %

жених

2

0,07 %

женский

2

0,07 %

живой

2

0,07 %

жизненный

2

0,07 %

жила

2

0,07 %

жилище

2

0,07 %

забота

2

0,07 %

забыть

2

0,07 %

заметить

2

0,07 %

заснуть

2

0,07 %

звучать

2

0,07 %

зеленый

2

0,07 %

земля

2

0,07 %

иго

2

0,07 %

иногда

2

0,07 %

искать

2

0,07 %

испуг

2

0,07 %

камень

2

0,07 %

кладбище

2

0,07 %

клеймо

2

0,07 %

книга

2

0,07 %

колыбель

2

0,07 %

красавица

2

0,07 %

красивый

2

0,07 %

кричать

2

0,07 %

крот

2

0,07 %

кумир

2

0,07 %

кусать

2

0,07 %

лавка

2

0,07 %

лень

2

0,07 %

лес

2

0,07 %

летний

2

0,07 %

лето

2

0,07 %

ликовать

2

0,07 %

ложиться

2

0,07 %

лучезарный

2

0,07 %

малый

2

0,07 %

манить

2

0,07 %

медленный

2

0,07 %

мечта

2

0,07 %

милая

2

0,07 %

милый

2

0,07 %

мирный

2

0,07 %

много

2

0,07 %

молодой

2

0,07 %

мужик

2

0,07 %

наказать

2

0,07 %

направлять

2

0,07 %

народный

2

0,07 %

наступить

2

0,07 %

находить

2

0,07 %

негодный

2

0,07 %

немая

2

0,07 %

немой

2

0,07 %

ненароком

2

0,07 %

нищета

2

0,07 %

нос

2

0,07 %

обратный

2

0,07 %

оглядка

2

0,07 %

окно

2

0,07 %

оставить

2

0,07 %

отворять

2

0,07 %

оттуда

2

0,07 %

песенка

2

0,07 %

песчаный

2

0,07 %

петра

2

0,07 %

плита

2

0,07 %

площадь

2

0,07 %

побежать

2

0,07 %

погибнуть

2

0,07 %

поглядеть

2

0,07 %

поди

2

0,07 %

покой

2

0,07 %

полночь

2

0,07 %

полюбить

2

0,07 %

помнить

2

0,07 %

помочь

2

0,07 %

попробовать

2

0,07 %

похороны

2

0,07 %

правда

2

0,07 %

правило

2

0,07 %

пред

2

0,07 %

предел

2

0,07 %

преступный

2

0,07 %

привычка

2

0,07 %

приходить

2

0,07 %

про

2

0,07 %

пройти

2

0,07 %

проказа

2

0,07 %

проклятье

2

0,07 %

проснуться

2

0,07 %

простор

2

0,07 %

пугать

2

0,07 %

равный

2

0,07 %

рад

2

0,07 %

расти

2

0,07 %

ревнивый

2

0,07 %

речь

2

0,07 %

рисовать

2

0,07 %

рог

2

0,07 %

родина

2

0,07 %

родной

2

0,07 %

русская

2

0,07 %

светлеть

2

0,07 %

свободный

2

0,07 %

святая

2

0,07 %

село

2

0,07 %

сказка

2

0,07 %

скрипеть

2

0,07 %

славный

2

0,07 %

сладкий

2

0,07 %

слепой

2

0,07 %

словно

2

0,07 %

слышный

2

0,07 %

смерть

2

0,07 %

сметь

2

0,07 %

смеяться

2

0,07 %

сноп

2

0,07 %

солдат

2

0,07 %

спать

2

0,07 %

спешить

2

0,07 %

спокойный

2

0,07 %

спорить

2

0,07 %

среди

2

0,07 %

старина

2

0,07 %

старость

2

0,07 %

стена

2

0,07 %

стоить

2

0,07 %

стон

2

0,07 %

строптивый

2

0,07 %

струя

2

0,07 %

суета

2

0,07 %

счастливец

2

0,07 %

сюда

2

0,07 %

таскать

2

0,07 %

тень

2

0,07 %

терпеть

2

0,07 %

тишина

2

0,07 %

три

2

0,07 %

трубить

2

0,07 %

трудный

2

0,07 %

тут

2

0,07 %

тянуть

2

0,07 %

увидеть

2

0,07 %

угрюмый

2

0,07 %

ужас

2

0,07 %

улица

2

0,07 %

умереть

2

0,07 %

умирать

2

0,07 %

устать

2

0,07 %

хватать

2

0,07 %

ходить

2

0,07 %

храм

2

0,07 %

цвести

2

0,07 %

цветок

2

0,07 %

цепь

2

0,07 %

часовой

2

0,07 %

чего

2

0,07 %

череда

2

0,07 %

черный

2

0,07 %

чтоб

2

0,07 %

чудно

2

0,07 %

чудный

2

0,07 %

широкий

2

0,07 %

шуметь

2

0,07 %

юность

2

0,07 %

юноша

2

0,07 %

юный

2

0,07 %

Заказать анализ стихотворения

Комментарии

Tyazhel moy krest: uyedinenye

Nikolay Nekrasov

Neschastnye

Tyazhel moy krest: uyedinenye,
Prestupnoy sovesti muchenye,
Nuzhda, nedugi. Govoryat,
K tsvetushchey yunosti vozvrat —
Pod starost nam odno spasenye,
Otrada vernaya. — «Zhivi,
Pokuda krov igrayet v zhilakh,
A stanesh staritsya, narvi
Tsvetov, rastushchikh na mogilakh,
I imi serdtse obnovi...»
I ya poproboval... no chto zhe?..
Dusha po-prezhnemu nema,
I s odichalogo uma
Steret ugryumosti kleyma
Nichto ne vlastno. Pravy bozhe!
Uzheli dolgaya tyurma,
Ograbiv serdtse bez poshchady,
Dushe moyey ne dast otrady
V vospominanyi yunykh let?..
Il tochno nam otrady net?
Uvy! Tam dushno, tam pustynya.
Lyubya, proshchaya, chut dysha,
Tam ugasayet, kak rabynya,
Svyataya zhenskaya dusha.
Perestupit porog ne smeya,
Toski i uzhasa polna,
Tak vyanet skazochnaya feya
V volshebnom zamke kolduna.
Voobrazhenye prikhotlivo
Risuyet yey drugiye dni:
V chertogakh, ubrannykh na divo,
Goryat venchalnye ogni;
Nevesta zhdet, zhenikh prikhodit,
I rech yego tikha, nezhna...
Gde um krasavitsy ne brodit,
Chego ne dumayet ona?
Likuyet den, shchebechut ptitsy,
Krasoyu bleshchut nebesa,
Dokhodyat do dverey temnitsy
Lyubvi i voli golosa, —
No yey net voli, net otrady.
Ne nuzhno kamney dorogikh,
Vozmite pyshnye naryady!
Gde mat? gde sestry? gde zhenikh?
Gde nyanya s pesenkoy i skazkoy?
Nikto ne szhalitsya nad ney,
I tolko dokuchayet laskoy
Protivny, stary charodey.
No net!.. Ona lyubit ne stanet,
Skorey umret... Ukhodit on
I v gneve poddannykh tiranit.
Krugom proklyatya, vopli, ston...
No v skazke vityaz blagorodny
Pridet — volshebnika ubyet
I klochya borody negodnoy
K nogam krasavitsy svobodnoy
S rukoy i serdtsem prineset.
A zdes?.. Roga trubyat retivo,
Pugaya ranny son detey,
I voyut psy neterpelivo...
Do solntsa seli na koney —
Ushli... Ordy vooruzhennoy
Ne vidit glaz, ne slyshit slukh,
I bedny dom, kak osazhdenny,
Svobodno perevodit dukh.
Menyaya bystro post nevolny
Na prazdnoslovye i vino,
Speshit zabytsya rab nevolny.
No yest odna: yey vse ravno!
V yee dushe svetley ne stanet!
Vse tot zhe mrak, vse tot zhe gnet:
I son perervanny ne manit,
I utro k zhizni ne zovet.
Skorey, zatvornitsa nemaya,
Rydanyem dushu otvedi!
Terpi lyubya, terpi proshchaya,
I luchshey uchasti ne zhdi!..

Osadu nenadolgo snyali...
Vot vecher — snova rog trubit.
Primolknuv, deti pobezhali,
No mat ostatsya im velit;
Ikh vzor unyl, nevnyaten lepet...
Opyat sodom, trevoga, trepet!
A nochyu svechi zazhzheny,
Obychny pir kipit myatezhno.
I bledny malchik, u steny
Prizhavshis, slushayet prilezhno
I smotrit zhadno (uznayu
Privychku detskuyu moyu)...
Chto slyshit? pesni udalye
Pod topot plyaski udaloy;
Glyadit, kak chashi krugovye
Pusteyut bystroy cheredoy;
Kak na letu kuski khvatayut
I rot zakhlopyvayut psy,
Kak na teni rastut, kivayut
Bolshiye dyadiny usy...
Smeyutsya gosti nad rebenkom,
I chey-to golos govorit:
«Ne pravda l, on vsegda glyadit
Kakim-to travlenym volchonkom?
Podi syuda!» Bledneyet mat;
Volchonok smotrit — i ni shagu.
«Upryamstvo nado nakazat —
Podi syuda!» — Volchonok tyagu...
Atu yego!» Tyazhely son!..
Net, moy voskhod ne luchezaren —
Nichem ya v detstve ne plenen
I nikomu ne blagodaren.
Skoreye k yunosti! Ona
Vsegda mila, vsegda yasna...
Ne bednyaku! — Voobrazhenye
K stolitse yunoshu manit,
Tam slava, tam prostor, dvizhenye,
I vot on v ney! Idet, glyadit —
Kak chudno gorod izukrashen!
Shpili yego tserkvey i bashen
Ukhodyat v nebo, pyshny v nem
Teatry, ulitsy, zhilishcha
Schastlivtsev mira — i krugom
Neobozrimye kladbishcha...

O gorod, gorod rokovoy!
S pevtsom gromad tvoikh krasivykh,
Tvoyey ogrady vekovoy,
Tvoikh soldat, koney retivykh
I vsey potekhi boyevoy,
Plenenny liroy sladkostrunnoy,
Ne sporyu ya: prekrasen ty
V bezmolvyi polnochi bezlunnoy,
V dvizhenyi gordoy suyety!
Pust solntse tuskloye, skupoye
Glyaditsya v nevskiye strui;
Pust, tesha buystvo udaloye
I seya plevely svoi,
Tolpy pustykh, nadmennykh, prazdnykh,
Polny porokov bezobraznykh,
V tebe kishat. V stenakh tvoikh
I yest i byli v stary gody
Druzya naroda i svobody,
A posredi mogil nemykh
Naydutsya gromkiye mogily.
Ty dorog nam, — ty byl vsegda
Arenoy deyatelnoy sily,
Pytlivoy mysli i truda!

Vse tak. No yesli nenarokom
V tvoi predely zaglyanu,
Kupayas v omute glubokom,
Perezhivaya starinu,
Dusha bolit. Ne v zalakh balnykh,
Gde torzhestvuyet suyeta,
V priyutakh nishchety pechalnykh
Bluzhdayet grustnaya mechta.
Ne luchezarny, zolotisty,
No redky solntsa luch... o net!
Tvoy den bolnoy, tvoy vecher mglisty,
Tumanny, medlenny rassvet
Voobrazhenye mne risuyet...

Svetayet. Chu, kak veter duyet!
Unyat by rady sorvantsa,
No on smeyetsya nad stolitsey
I flagom gordogo tvortsa
Igrayet, kak prostoy tryapitsey.
Neva volnuyetsya, doma
Stoyat, kak kreposti pustye;
Zheleznym boltom zapertye,
Ugryumy lavki, kak tyurma.
Ikh postepenno otvoryayut,
Tovaru v okna pribavlyayut, —
Tak stavit s vechera kapkan
Okhotnik, na dobychu padky.
Vot solntse glyanulo ukradkoy,
No odolel yego tuman —
I snova mrak. Kakiye litsa
Teper prikhoditsya vstrechat!
Takuyu strashnuyu pechat
Umeyet klast odna stolitsa.
Proyekhal voz: ni rus, ni sed,
Chukhonets im kurnosy pravil
I yelnika zeleny sled
Na mokroy ulitse ostavil —
Pokoynik budet! Vot i on!
Do pyshnykh dozhil pokhoron:
Chetverkoy drogi, grob ugryumy
Stoit vysoko pod parchoy,
Idet rodnya s pechalnoy dumoy,
Poniknuv molcha golovoy;
Pletutsya dryakhlye karety,
To tam, to tut, poluodety,
Iz okon zhenshchiny glyadyat,
Prokhozhy krestitsya surovo...
Proshla protsessia — i snova
Vse pusto — vot idet soldat
Za furoy vrode pogrebalnoy —
Glyadit ottuda glaz pechalny
I vidno blednoye litso...
Dovolno! chto teper ne vstretish,
Na vsem unynya sled zametish.
No vot paradnoye kryltso
V bogatom dome otvoryayet
Kakoy-to rosly molodets, —
Teper-to utro nastupayet!
Tuman osiliv nakonets,
Odelo solntse setyu chudnoy
Dvortsy, i khramy, i mosty,
I net sledov zaboty trudnoy
I nedovolnoy nishchety!
Kak budto poyavlyatsya vredno
Pri polnom vodvorenyi dnya
Vsemu, chto zeleno i bledno,
Neschastno, golodno i bedno,
Chto khodit golovu sklonya!
Teper glyadi na gorod shumny!
Teper on pyshen i bogat —
Nesetsya v tolkotne bezumnoy
Blestyashchikh ekipazhey ryad,
Vse polno zhizni i trevogi,
Vse litsa bleshchut i tsvetut,
I s pokhoron obratno drogi
Pustye veselo begut...

Likuyet serdtse molodoye —
V vostorge yunosha. Postoy!
Ty budesh govorit drugoye,
Rodstvo postignuv rokovoye
Mezh etim bleskom i toboy!
Proydut goda v borbe besplodnoy,
I na krasivye plity,
Kak iz mashiny vint negodny,
Byt mozhet, broshen budesh ty!
Schastliv, komu mila doroga
Styazhanya, kto yey veren byl
I v zhizni ni odnazhdy boga
V pustoy grudi ne oshchutil.
No yesli toy trevogi smutnoy
Ne chuzhdo serdtse — propadesh!
V glukhuyu polnoch, bespriyutny,
Po stognam goroda poydesh:
Gromadny, stroyny i surovy,
Togda predstanet on imym,
I, opoyasanny grobami,
Svoimi pyshnymi dvortsami,
Velichyem tsarstvennym svoim —
Ne budet radovat. Nevolno
Pripomnish bedny gorodok,
Gde solntsa kazhdomu dovolno.
To pravda: gorod ne shirok,
Ne dlinen — lay sudeyskoy shavki
V nem slyshen vdol i poperek.
Domishki maly, pusty lavki,
Sobor, chetyre kabaka,
Tyurma, shlagbaum polosaty,
Dom sudny, gospital doshchaty
I ploshchad... ploshchad velika:
Krugom ne vidno yey granitsy,
I, slyshno, osenyu na ney
Chudak, zayezzhy iz stolitsy,
Uspeshno ishchet dupeley.
Nu, vse kak nado, kak izvestno,
Nad chem stolichnye davno
Ostryat to glupo, to umno.
Zato pokoyno — i ne tesno...
Ne zhdi osobennykh otrad:
Chto bog poslal, tomu bud rad,
Glyadi v khalate na dorogu:
Von gusi vystupayut v nogu
S gusinoy vazhnostyu... no vdrug —
Smyatenye, diky krik, ispug!
Tri troyki naskakali blizko.
Prisev i krylya raspustiv,
Odni begut, drugiye nizko
Letyat, a tretyi, priskochiv,
Udrat ne letom i ne begom
Speshat... i vot prostor telegam —
Rassypalis, kuda kto mog!
Tak, gordy sobstvennym znachenyem,
Svoim nezhdannym poyavlenyem
Detey pugayet pedagog;
Tak poeticheskiye grezy
Raznosit dunovenye prozy...
No uzh zapeli solovyi,
Idi gulyat — do sna nedolgo!
Glyadi, kak tikho katit Volga
Svoi spokoynye strui,
Usnuv v peschanoy kolybeli;
Kak, nagibayas do zemli,
Taskayut burlaki kuli,
A vorobyi uzh naleteli
I, terebya mochalu, nos
Prosunut silyatsya v oves.
Kuda ni vzglyanesh — ptichye plemya!
Usnuv pod beregom reki,
Cherneyut utki, kak komki,
No, vidno, im pokushat vremya:
Prosnulis — poplyli gurboy,
Kuvyrk! i nog utinykh stroy
Stoit nedvizhno nad vodoy.
Na vsem luchi zari rumyanoy.
Kak ozherelye, u vody
Kakikh-to belykh ptits ryady
Sidyat na otmeli peschanoy,
I tut zhe sotni kulikov
Snuyut s oglyadkoy vorovatoy;
Vse belobryukhi, bez khokhlov,
A pochemu zh odin khokhlaty?
Ne dolinyav, s vesennikh por
Sbereg on pyshnuyu pribavku
I khodit vazhno, kak mayor,
S mundirom vyshedshy v otstavku,
Nedostayet schastlivtsu shpor!

Ne lyubish ptits — glyadi bezdumno,
Kak priblizhayetsya parom,
Netoroplivo i neshumno;
A tam, na beregu drugom,
Pod legkim matovym tumanom,
Kak budto voysko tesnym stanom
Raspolozhilos na nochleg:
Ne perechtesh koney, teleg!
Pod kazhdym stogom-velikanom
Tolpa... I slyshny golosa,
Stydlivy vizg i khokhot zhensky.
No potemneli nebesa —
Spi mirno, zhitel derevensky!
Ty stoish sna... Idem domoy,
Zakryty stavni — vse spokoyno.
Chto zh medlit mesyats zolotoy?
Temno. Ni kholodno, ni znoyno, —
Tak rovno-rovno dyshit grud.
No slyshish, chto-to zaskripelo!
Kalitku otvoriv chut-chut,
Vykhodit devushka nesmelo.
Ona glyadit po storonam,
No vot uvidela — i k nam
Shagi provorno napravlyayet.
Ty ulybnulsya, ty molchish...
Vdrug «akh!» — i bystro ischezayet.
Oshiblas, milaya! Tak mysh,
S ispugu pisknuv, ubegayet,
Zametiv lyubopytny glaz.
Poru lyubvi, poru prokaz,
Chem nashu molodost pomyanem?
Ne pobezhat li nam za ney?
Ne podsterech li u dverey?
Net, tolko darom my ustanem.
Narod usnul — pora i nam.
Odno dosadno: po nocham,
Dolzhno byt, perespav neshchadno,
Sobaka voyet bezotradno —
Ves gorod chyey-to smerti zhdet,
Tolkuyut nabozhno i tikho.
I ved sluchayetsya — vozmet
Da i skonchayetsya kupchikha,
Pered kotoroy glupy pes
Tri nochi vyl, podnyavshi nos.
Togda poprobuy razuverit.
«Da kak ty smeyesh sam ne verit?»..
Molchi — predateli oni!
Lyubi pokoy, prirodu, knigu
I nezavisimost khrani,
Ne to sredy poddaysya igu
I lyamku obshchuyu tyani.

No yest i tam svoi mogily,
No tam besplodno gibnut sily,
Tam dukhota, bezdumye, len,
Tam vremya tyanetsya sonlivo,
Kak samodelnaya rasshiva
Po tikhoy Volge v letny den.
Tam tolko ne greshno roditsya
Ili pod starost umirat.
Kuda zh idti? K chemu stremitsya?
Gde sily yunye pytat?

Khrani gospod togo, kto skazhet:
«Prostite, mirnye polya!» —
I bedny svoy chelnok privyazhet
K korme bolshogo korablya...

Komu sudba venets gotovit,
Togo vopros: kuda idti? —
Ne ustrashit, ne ostanovit;
Kogo na zhiznennom puti
Lyubov leleyet s kolybeli,
Nezrimo napravlyaya k tseli, —
I tot nakhodit put pryamoy.
No kto ni bogom ne otmechen,
Ni dazhe lyubyashchey rukoy
Ne okhranen, ne obespechen,
Tot dolgo brodit kak slepoy:
Kipit, zhelayet, tratit sily
I, pozdnim opytom bogat,
Nakhodit u dverey mogily
Nevolnykh zabluzhdeny ryad...
K chemu by zhizn ni vynuzhdala,
I dazhe raznitsy putem
Ne znaya mezh dobrom i zlom,
Ya po techenyu plyl snachala,
Lish gordost inogda spasala...
Bog vest kuda by prikhot voln
Pribila moy ubogy cheln:
Sbiralis tuchi, put byl truden,
A ya uporen, bezrassuden, —
Zhdala tyazhelaya borba.
No vdrug rasputala sudba
Zagadku zhizni neschastlivoy —
Ya polyubil, dikar revnivy...

O ty, kogo ya s uzhasom bezhal,
Komu s lyubovyu rvalsya ya v obyatya,
Komu chistoserdechno rastochal
Blagoslovenya i proklyatya, —
Tebya uzh net! Na zhiznennoy steze
Ostaviv sled zagadochny i stranny,
Yavlyayas angelom v groze
I demonom u pristani zhelannoy, —
Pogibla ty... Ty sladit ne mogla
Ni s burnym serdtsem, ni s sudboyu
I, bezdnu vyryv podo mnoyu,
Sama v ney pervaya legla...
Rugayas buyno nad kumirom,
Kogda-to serdtsu dorogim,
Ya mog by pered tselym mirom
Kleymom otvetit rokovym
Tvoy put. No za predely groba
Ne pereshla vrazhda moya,
Ya ponyal: my vinovny oba...
No tyazheley nakazan ya!
Goda chredoy opredelennoy
Idut, no vremya nado mnoy
Ostanovilos: strazh bessmenny
Sredi toy nochi rokovoy,
Stoyu... revnivo zakipayu,
I vdrug shagi... i golos tvoy...
I vopl — i s krikom: «Ne proshchayu!..»
Vse pomnyu s yasnostyu takoy,
Kak budto kazhdy den svershayu
Ubystvo... Tot zhe, tot zhe son
Uzh dvadtsat let: molyashchy ston,
Bezumny krik, sverkanye stali...
Proch, utonuvshiye v krovi
Vospominania lyubvi!
Dovolno serdtse vy terzali.

Skoreye v dushnuyu tyurmu!
Ottuda serdtsu moyemu
Yediny v zhizni luch otrady
Mertsayet... Tak ogon lampady
Do vechnoy seni grobovoy
Gorit nad kazhdoyu golovoy...

Bezlyudye, step. Krugom vse belo,
I nebesa nad golovoy...
Yeshche otchayanye kipelo
V dushe, upivsheysya vrazhdoy,
I smerti lish ona alkala,
Kogda prestupnaya noga,
Zvucha tsepyami, popirala
Nedruzhelyubnye snega
Strany pustynnoy, sirotlivoy...
Sredi zverey ya zverem stal,
Vinom ya sovest usyplyal
I um gasil...

V tolpe stroptivoy
Mezh nami byl odin: yego
Ne polyubili my snachala —
Ne govoril on nichego,
Rabotal medlenno i malo.
Kryakhtya, kopayetsya ves den,
Kak krot, — my tak yego i zvali, —
A tolku net: ne to chtob len,
Da sily skoro izmenyali.
Ruka, netverdaya v trude,
Kak spitsy nogi, detsky golos,
I, slovno len, pushisty volos
Na golove i borode.
Obros on skoro volosami,
Pitalsya cherstvym sukharem,
No i pod grubym armyakom
Glyadel nerovney mezhdu nami.
Yego dezhurny ponukal,
I bylo nam snachala lyubo
Smotret, kak guby on kusal,
Kogda s nim obkhodilis grubo;
Tak udila kusayet kon,
Kogda sedok yego prishporit.
V glazakh pokazhetsya ogon,
Odnako promolchit — ne sporit!
Byvalo, podoydem gurboy,
Povalim, budto nenarokom,
Krichim: «Ne khochesh li domoy?»
On tolko poglyadit s uprekom
I pokachayet golovoy.
Ne pyet, ne balagurit s nami.
No skoro chas yego nastal...

Byl vecher; skrezheshcha zubami,
Odin iz nashikh umiral.
Kuda devatsya v podzemelyi?
Krichim: «Skorey! meshayesh spat!»
I stali v beshenom veselyi
Yego my khorom otpevat:
«Umri! nam vsem odna doroga,
Drugoy ne budet iz tyurmy!..»

Vdrug kto-to kriknul: «Net v vas boga!» —
I pesni ne dopeli my.
Glyadim: dobro b voshel nachalnik, —
Net, prosto vystupil vpered
Nash beloruchka, nash molchalnik,
Smirenny, kropotlivy Krot.
Korit, grozit! Dykhanye trudno,
Litso surovo, kak groza,
I kak-to besheno i chudno
Blestyat glubokiye glaza.

Smutilis my. Kakaya sila
Yemu stroptivykh pokorila —
Bog vest! No grubye umy
On umilil, obezoruzhil,
On nam tu bezdnu obnaruzhil,
Kuda stremglav leteli my!

V zabote novoy, v dumakh strogikh
My soveshchalis do utra,
Starayas vrazumit nemnogikh,
Ne vnyavshikh vestniku dobra:
Dushoy pogibnuv bezvozvratno,
Oni za nami ne poshli
I obnovitsya blagodatno
Uzh ne khoteli, ne mogli.
V nikh serdtse prevratilos v kamen,
Navek oledenela krov...
No v kom, kak pod zoloyu plamen,
Tailis sovest i lyubov,
Tot zhadno zhdal besedy novoy,
S dushoy, uverovat gotovoy...

Ne vdrug my ponyali yego,
No on uchit ne tyagotilsya —
On s nami bratski podelilsya
Bogatstvom serdtsa svoyego!
Zabyty buynye prokazy,
Nastupit vecher — tishina,
I stali nam yego rasskazy
Miley razgula i vina.
Pust rech yego byla surova
I ne blistala krasotoy,
No obladal on taynoy slova,
Dostupnogo dushe zhivoy.
Ne na kone, ne za sokhoyu —
Provel on svoy nedolgy vek
V trude uchenya, no dushoyu,
Kak my, byl russky chelovek.
On ne zhalel, chto my ne nemtsy,
On govoril: «Vo mnogom nas
Operedili inozemtsy,
No my dogonim v dobry chas!
Lish bog pomog by russkoy grudi
Vzdokhnut poshire, povolney —
Pokazhet Rus, chto yest v ney lyudi,
Chto yest gryadushcheye u ney.
Ona ne znayet serediny —
Cherna — kuda ni poglyadi!
No ne proyel do serdtseviny
Yee porok. V yee grudi
Bezhit potok zhivoy i chisty
Yeshche nemykh narodnykh sil:
Tak pod koroy Sibiri ldistoy
Zolotonosnykh mnogo zhil».

Yego plenyalo solntse yuga —
Tam more laskovo shumit,
No slashche severnaya vyuga
I bolshe serdtsu govorit.
Pri slove «Rus», byvalo, vstanet —
On pomnil, on lyubil yee,
Zagovorivshi pro neye —
Do pozdney nochi ne ustanet...

Nastupit li vecherny chas —
Vnimaya buri voy zhestoky,
«Teper, — on govoril, — u nas, —
Na nashey rodine dalekoy,
Yeshche teplo... Zakat gorit,
Nad bozhyim khramom reyut ptitsy,
Domoy idut s raboty zhnitsy;
Vyezzhaya na goru, skripit
Snopami polnaya telega;
Igraya, kolos iz snopa
Khvatayet syty kon s razbega
I rzhet. Za nim bredet tolpa
Korovushek. Stemnelo nebo,
I smolkli vdrug raboty dnya;
Lozhitsya pakhar bez ognya,
I rasprosterli skirdy khleba
Svoyu khranitelnuyu sen
Vokrug usnuvshikh dereven.
Vse tikho; razve bez oglyadki
Feldyeger proletit selom
Ili obratnye loshadki,
Ponurya golovu, shazhkom
Proydut; zasnul yamshchik lenivy
Verkhom na dremlyushchem kone,
Odin bubenchik gordelivy
Vorkuyet sladko v tishine.
Da stary vyaz v kontse selenya
Shumit, stoletny chasovoy,
Pred nim prokhodyat pokolenya,
Menyayas bystroy cheredoy,
On nevredim: koryst, bespechnost —
Yego nichto ne sokrushit,
Lyubov narodnaya khranit
Yego svyatuyu dolgovechnost.
On ukryvayet v letny znoy
Shatrom detey derevni tseloy;
Bednyak kaleka prestarely
Pod nim lozhitsya na pokoy;
Nash brat, zvucha tsepyami, ssylny,
Pod nim sidit, obrity, pylny,
I bogomolok molodykh
Pod ten yego vetvey gustykh
Privodit davnyaya privychka...

Chu! tyanut v nebe zhuravli,
I krik ikh, slovno pereklichka
Khranyashchikh son rodnoy zemli
Gospodnikh chasovykh, nesetsya
Na temnym lesom, nad selom,
Nad polem, gde tabun pasetsya,
I pesnya grustnaya nesetsya
Pered dymyashchimsya kostrom...

Ne zhdut osenniye raboty,
Nedolog otdykh muzhikov —
Skripyat kolodtsy i voroty
Pri tretyey pesne petukhov,
Dudit pastukh svirelyu zvonkoy,
Bezhit po nive chya-to ten:
To begly rekrutik storonkoy
Ukhodit v les, poslyshav den.
Iskal on, chem by pokormitsya,
Noch ne poslala nichego,
Pridetsya, vidno, vorotitsya,
A strashno!.. Chto lovit yego!
Khozyayka starshikh razbudila —
Blesnuli v rigakh ogonki
I zastuchali molotila.
Bog pomoch, bratya, muzhiki!»
Rodnye, russkiye kartiny!
Zasnul, i videl ya vo sne
Znakomy dom, lesa, doliny,
I bratya skazyvali mne,
Chto son ikh unosil s chuzhbiny
K zabytoy, miloy storone.
Letish mechtoy k otchizne dalnoy,
I na dushe svetley, tepley...

Chego ne znal nash drug opalny?
Slykhali my v tyurme svoyey
I basni khitrye Krylova,
I pesni veshchiye Koltsova,
Uznali my takikh lyudey,
Pered kotorymi pozdneye
Slepoy narod vostorg pochuyet,
Vzdokhnet — i sovest uvrachuyet,
Vozdvignuv pyshny mavzoley.
Tak inogda, uznav sluchayno,
Kto spas yego kogda-to tayno,
Bednyak, vzvolnovanny, bezhit.
Prikhodit, smotrit — vot zhilishche,
No gde zh khozyain? Vse molchit!
Idet bednyaga na kladbishche
I na mogilnye plity
Brosayet pozdniye tsvety...

No spit narod pod tyazhkim igom,
Boitsya pul, ne vnemlet knigam.
O Rus, kogda zh prosneshsya ty
I mir na meste bezzakonnykh
Kumirov rabskoy slepoty
Uvidit chestnye cherty
Tvoikh geroyev bezymennykh?
O ney, o rodine derzhavnoy,
On govorit ne ustaval:
To zhreby yey prorochil slavny,
To starinu pripominal,
Kto v drevni veki yeyu pravil,
Kak lyudi v ney zhivali vstar,
Kak obuchil, voznes, vosslavil
Yee tot mudry gosudar,
Komu v tsaryakh nikto ne raven,
Kto do skonchanya mira slaven
I svyat: Velikogo Petra
On zval ottsom Rossii novoy.
On videl sled ruki Petrovoy
V osnove kazhdogo dobra.
Sto vecherov do pozdney nochi
On govoril nam pro nego —
Nikto somknut ne dumal ochi
I ne promolvil nichego.
On govorit, yemu vnimayem
I, polny novykh dum, togda
Svoi okovy zabyvayem
I tyazhest chernogo truda.
Vstayet vo mrake podzemelya
Pred nami chudny lik Petra,
I, kak monasheskaya kelya,
Tikha prestupnikov nora.
Snosney nautro trud nesnosny,
Taskayesh gory ne plechakh,
Chtob trudolyubets ventsenosny
Skazal spasibo v nebesakh...
Da! vidit bog, v krovavom pote
Omyli my svoyu vinu
I ne naprasno na rabote
Pevali pesenku odnu:

Nz;tk vjq rhtcn: etlbytymt

Ybrjkfq Ytrhfcjd

Ytcxfcnyst

Nz;tk vjq rhtcn: etlbytymt,
Ghtcnegyjq cjdtcnb vextymt,
Ye;lf, ytleub/ Ujdjhzn,
R wdtneotq /yjcnb djpdhfn —
Gjl cnfhjcnm yfv jlyj cgfctymt,
Jnhflf dthyfz/ — «;bdb,
Gjrelf rhjdm buhftn d ;bkf[,
F cnfytim cnfhbnmcz, yfhdb
Wdtnjd, hfcneob[ yf vjubkf[,
B bvb cthlwt j,yjdb///»
B z gjghj,jdfk/// yj xnj ;t?//
Leif gj-ght;ytve ytvf,
B c jlbxfkjuj evf
Cnthtnm euh/vjcnb rktqvf
Ybxnj yt dkfcnyj/ Ghfdsq ,j;t!
E;tkb ljkufz n/hmvf,
Juhf,bd cthlwt ,tp gjofls,
Leit vjtq yt lfcn jnhfls
D djcgjvbyfymb /ys[ ktn?//
Bkm njxyj yfv jnhfls ytn?
Eds! Nfv leiyj, nfv gecnsyz/
K/,z, ghjofz, xenm lsif,
Nfv eufcftn, rfr hf,syz,
Cdznfz ;tycrfz leif/
Gthtcnegbnm gjhju yt cvtz,
Njcrb b e;fcf gjkyf,
Nfr dzytn crfpjxyfz atz
D djkit,yjv pfvrt rjkleyf/
Djj,hf;tymt ghb[jnkbdj
Hbcetn tq lheubt lyb:
D xthnjuf[, e,hfyys[ yf lbdj,
Ujhzn dtyxfkmyst juyb;
Ytdtcnf ;ltn, ;tyb[ ghb[jlbn,
B htxm tuj nb[f, yt;yf///
Ult ev rhfcfdbws yt ,hjlbn,
Xtuj yt levftn jyf?
Kbretn ltym, ot,txen gnbws,
Rhfcj/ ,ktoen yt,tcf,
Lj[jlzn lj ldthtq ntvybws
K/,db b djkb ujkjcf, —
Yj tq ytn djkb, ytn jnhfls/
Yt ye;yj rfvytq ljhjub[,
Djpmvbnt gsiyst yfhzls!
Ult vfnm? ult ctcnhs? ult ;tyb[?
Ult yzyz c gtctyrjq b crfprjq?
Ybrnj yt c;fkbncz yfl ytq,
B njkmrj ljrexftn kfcrjq
Ghjnbdysq, cnfhsq xfhjltq/
Yj ytn!// Jyf k/,bnm yt cnfytn,
Crjhtq evhtn/// E[jlbn jy
B d uytdt gjllfyys[ nbhfybn/
Rheujv ghjrkznmz, djgkb, cnjy///
Yj d crfprt dbnzpm ,kfujhjlysq
Ghbltn — djkit,ybrf e,mtn
B rkjxmz ,jhjls ytujlyjq
R yjufv rhfcfdbws cdj,jlyjq
C herjq b cthlwtv ghbytctn/
F pltcm?// Hjuf nhe,zn htnbdj,
Geufz hfyybq cjy ltntq,
B dj/n gcs ytnthgtkbdj///
Lj cjkywf ctkb yf rjytq —
Eikb/// Jhls djjhe;tyyjq
Yt dblbn ukfp, yt cksibn cke[,
B ,tlysq ljv, rfr jcf;ltyysq,
Cdj,jlyj gthtdjlbn le[/
Vtyzz ,scnhj gjcn ytdjkmysq
Yf ghfplyjckjdmt b dbyj,
Cgtibn pf,snmcz hf, ytdjkmysq/
Yj tcnm jlyf: tq dct hfdyj!
D tt leit cdtnktq yt cnfytn!
Dct njn ;t vhfr, dct njn ;t uytn:
B cjy gththdfyysq yt vfybn,
B enhj r ;bpyb yt pjdtn/
Crjhtq, pfndjhybwf ytvfz,
Hslfymtv leie jndtlb!
Nthgb k/,z, nthgb ghjofz,
B kexitq exfcnb yt ;lb!//

Jcfle ytyfljkuj cyzkb///
Djn dtxth — cyjdf hju nhe,bn/
Ghbvjkryed, ltnb gj,t;fkb,
Yj vfnm jcnfnmcz bv dtkbn;
B[ dpjh eysk, ytdyznty ktgtn///
Jgznm cjljv, nhtdjuf, nhtgtn!
F yjxm/ cdtxb pf;;tys,
J,sxysq gbh rbgbn vznt;yj/
B ,ktlysq vfkmxbr, e cntys
Ghb;fdibcm, ckeiftn ghbkt;yj
B cvjnhbn ;flyj (epyf/
Ghbdsxre ltncre/ vj/)///
Xnj cksibn? gtcyb elfkst
Gjl njgjn gkzcrb elfkjq;
Ukzlbn, rfr xfib rheujdst
Gecnt/n ,scnhjq xthtljq;
Rfr yf ktne recrb [dfnf/n
B hjn pf[kjgsdf/n gcs,
Rfr yf ntyb hfcnen, rbdf/n
,jkmibt lzlbys ecs///
Cvt/ncz ujcnb yfl ht,tyrjv,
B xtq-nj ujkjc ujdjhbn:
«Yt ghfdlf km, jy dctulf ukzlbn
Rfrbv-nj nhfdktysv djkxjyrjv?
Gjlb c/lf!» ,ktlyttn vfnm;
Djkxjyjr cvjnhbn — b yb ifue/
«Eghzvcndj yflj yfrfpfnm —
Gjlb c/lf!» — Djkxjyjr nzue///
Fne tuj!» Nz;tksq cjy!//
Ytn, vjq djc[jl yt kextpfhty —
Ybxtv z d ltncndt yt gktyty
B ybrjve yt ,kfujlfhty/
Crjhtt r /yjcnb! Jyf
Dctulf vbkf, dctulf zcyf///
Yt ,tlyzre! — Djj,hf;tymt
R cnjkbwt /yjie vfybn,
Nfv ckfdf, nfv ghjcnjh, ldb;tymt,
B djn jy d ytq! Bltn, ukzlbn —
Rfr xelyj ujhjl bperhfity!
Igbkb tuj wthrdtq b ,fity
E[jlzn d yt,j, gsiys d ytv
Ntfnhs, ekbws, ;bkbof
Cxfcnkbdwtd vbhf — b rheujv
Ytj,jphbvst rkfl,bof///

J ujhjl, ujhjl hjrjdjq!
C gtdwjv uhjvfl ndjb[ rhfcbds[,
Ndjtq juhfls dtrjdjq,
Ndjb[ cjklfn, rjytq htnbds[
B dctq gjnt[b ,jtdjq,
Gktytyysq kbhjq ckflrjcnheyyjq,
Yt cgjh/ z: ghtrhfcty ns
D ,tpvjkdmb gjkyjxb ,tpkeyyjq,
D ldb;tymb ujhljq cetns!
Gecnm cjkywt necrkjt, cregjt
Ukzlbncz d ytdcrbt cnheb;
Gecnm, ntif ,eqcndj elfkjt
B ctz gktdtks cdjb,
Njkgs gecns[, yflvtyys[, ghfplys[,
Gjkys gjhjrjd ,tpj,hfpys[,
D nt,t rbifn/ D cntyf[ ndjb[
B tcnm b ,skb d cnfhs ujls
Lhepmz yfhjlf b cdj,jls,
F gjchtlb vjubk ytvs[
Yfqlencz uhjvrbt vjubks/
Ns ljhju yfv, — ns ,sk dctulf
Fhtyjq ltzntkmyjq cbks,
Gsnkbdjq vsckb b nhelf!

Dct nfr/ Yj tckb ytyfhjrjv
D ndjb ghtltks pfukzye,
Regfzcm d jvent uke,jrjv,
Gtht;bdfz cnfhbye,
Leif ,jkbn/ Yt d pfkf[ ,fkmys[,
Ult njh;tcndetn cetnf,
D ghb/nf[ ybotns gtxfkmys[
,ke;lftn uhecnyfz vtxnf/
Yt kextpfhysq, pjkjnbcnsq,
Yj htlrbq cjkywf kex/// j ytn!
Ndjq ltym ,jkmyjq, ndjq dtxth vukbcnsq,
Nevfyysq, vtlktyysq hfccdtn
Djj,hf;tymt vyt hbcetn///

Cdtnftn/ Xe, rfr dtnth letn!
Eyznm ,s hfls cjhdfywf,
Yj jy cvttncz yfl cnjkbwtq
B akfujv ujhljuj ndjhwf
Buhftn, rfr ghjcnjq nhzgbwtq/
Ytdf djkyetncz, ljvf
Cnjzn, rfr rhtgjcnb gecnst;
;tktpysv ,jknjv pfgthnst,
Euh/vs kfdrb, rfr n/hmvf/
B[ gjcntgtyyj jndjhz/n,
Njdfhe d jryf ghb,fdkz/n, —
Nfr cnfdbn c dtxthf rfgrfy
J[jnybr, yf lj,sxe gflrbq/
Djn cjkywt ukzyekj erhflrjq,
Yj jljktk tuj nevfy —
B cyjdf vhfr/ Rfrbt kbwf
Ntgthm ghb[jlbncz dcnhtxfnm!
Nfre/ cnhfiye/ gtxfnm
Evttn rkfcnm jlyf cnjkbwf/
Ghjt[fk djp: yb hec, yb ctl,
Xe[jytw bv rehyjcsq ghfdbk
B tkmybrf ptktysq cktl
Yf vjrhjq ekbwt jcnfdbk —
Gjrjqybr ,eltn! Djn b jy!
Lj gsiys[ lj;bk gj[jhjy:
Xtndthrjq lhjub, uhj, euh/vsq
Cnjbn dscjrj gjl gfhxjq,
Bltn hjlyz c gtxfkmyjq levjq,
Gjybryed vjkxf ujkjdjq;
Gktnencz lhz[kst rfhtns,
Nj nfv, nj nen, gjkejltns,
Bp jrjy ;tyobys ukzlzn,
Ghj[j;bq rhtcnbncz cehjdj///
Ghjikf ghjwtccbz — b cyjdf
Dct gecnj — djn bltn cjklfn
Pf aehjq dhjlt gjuht,fkmyjq —
Ukzlbn jnnelf ukfp gtxfkmysq
B dblyj ,ktlyjt kbwj///
Ljdjkmyj! xnj ntgthm yt dcnhtnbim,
Yf dctv eysymz cktl pfvtnbim/
Yj djn gfhflyjt rhskmwj
D ,jufnjv ljvt jndjhztn
Rfrjq-nj hjcksq vjkjltw, —
Ntgthm-nj enhj yfcnegftn!
Nevfy jcbkbd yfrjytw,
Jltkj cjkywt ctnm/ xelyjq
Ldjhws, b [hfvs, b vjcns,
B ytn cktljd pf,jns nhelyjq
B ytljdjkmyjq ybotns!
Rfr ,elnj gjzdkznmcz dhtlyj
Ghb gjkyjv djldjhtymb lyz
Dctve, xnj ptktyj b ,ktlyj,
Ytcxfcnyj, ujkjlyj b ,tlyj,
Xnj [jlbn ujkjde crkjyz!
Ntgthm ukzlb yf ujhjl ievysq!
Ntgthm jy gsity b ,jufn —
Ytctncz d njkrjnyt ,tpevyjq
,ktcnzob[ 'rbgf;tq hzl,
Dct gjkyj ;bpyb b nhtdjub,
Dct kbwf ,ktoen b wdtnen,
B c gj[jhjy j,hfnyj lhjub
Gecnst dtctkj ,tuen///

Kbretn cthlwt vjkjljt —
D djcnjhut /yjif/ Gjcnjq!
Ns ,eltim ujdjhbnm lheujt,
Hjlcndj gjcnbuyed hjrjdjt
Vt; 'nbv ,ktcrjv b nj,jq!
Ghjqlen ujlf d ,jhm,t ,tcgkjlyjq,
B yf rhfcbdst gkbns,
Rfr bp vfibys dbyn ytujlysq,
,snm vj;tn, ,hjity ,eltim ns!
Cxfcnkbd, rjve vbkf ljhjuf
Cnz;fymz, rnj tq dthty ,sk
B d ;bpyb yb jlyf;ls ,juf
D gecnjq uhelb yt joenbk/
Yj tckb njq nhtdjub cvenyjq
Yt xe;lj cthlwt — ghjgfltim!
D uke[e/ gjkyjxm, ,tcghb/nysq,
Gj cnjuyfv ujhjlf gjqltim:
Uhjvflysq, cnhjqysq b cehjdsq,
Njulf ghtlcnfytn jy bvsv,
B, jgjzcfyysq uhj,fvb,
Cdjbvb gsiysvb ldjhwfvb,
Dtkbxmtv wfhcndtyysv cdjbv —
Yt ,eltn hfljdfnm/ Ytdjkmyj
Ghbgjvybim ,tlysq ujhjljr,
Ult cjkywf rf;ljve ljdjkmyj/
Nj ghfdlf: ujhjl yt ibhjr,
Yt lkbyty — kfq celtqcrjq ifdrb
D ytv cksity dljkm b gjgthtr/
Ljvbirb vfks, gecns kfdrb,
Cj,jh, xtnsht rf,frf,
N/hmvf, ikfu,fev gjkjcfnsq,
Ljv celysq, ujcgbnfkm ljofnsq
B gkjoflm/// gkjoflm dtkbrf:
Rheujv yt dblyj tq uhfybws,
B, cksiyj, jctym/ yf ytq
Xelfr, pftp;bq bp cnjkbws,
Ecgtiyj botn legtktq/
Ye, dct rfr yflj, rfr bpdtcnyj,
Yfl xtv cnjkbxyst lfdyj
Jcnhzn nj ukegj, nj evyj/
Pfnj gjrjqyj — b yt ntcyj///
Yt ;lb jcj,tyys[ jnhfl:
Xnj ,ju gjckfk, njve ,elm hfl,
Ukzlb d [fkfnt yf ljhjue:
Djy uecb dscnegf/n d yjue
C uecbyjq df;yjcnm//// yj dlheu —
Cvzntymt, lbrbq rhbr, bcgeu!
Nhb nhjqrb yfcrfrfkb ,kbprj/
Ghbctd b rhskmz hfcgecnbd,
Jlyb ,tuen, lheubt ybprj
Ktnzn, f nhtnmb, ghbcrjxbd,
Elhfnm yt ktnjv b yt ,tujv
Cgtifn/// b djn ghjcnjh ntktufv —
Hfccsgfkbcm, relf rnj vju!
Nfr, ujhlsq cj,cndtyysv pyfxtymtv,
Cdjbv yt;lfyysv gjzdktymtv
Ltntq geuftn gtlfuju;
Nfr gj'nbxtcrbt uhtps
Hfpyjcbn leyjdtymt ghjps///
Yj e; pfgtkb cjkjdmb,
Blb uekznm — lj cyf ytljkuj!
Ukzlb, rfr nb[j rfnbn Djkuf
Cdjb cgjrjqyst cnheb,
Ecyed d gtcxfyjq rjks,tkb;
Rfr, yfub,fzcm lj ptvkb,
Nfcrf/n ,ehkfrb rekb,
F djhj,mb e; yfktntkb
B, ntht,z vjxfke, yjc
Ghjceyenm cbkzncz d jdtc/
Relf yb dpukzytim — gnbxmt gktvz!
Ecyed gjl ,thtujv htrb,
Xthyt/n enrb, rfr rjvrb,
Yj, dblyj, bv gjreifnm dhtvz:
Ghjcyekbcm — gjgkskb uehm,jq,
Redshr! b yju enbys[ cnhjq
Cnjbn ytldb;yj yfl djljq/
Yf dctv kexb pfhb hevzyjq/
Rfr j;thtkmt, e djls
Rfrb[-nj ,tks[ gnbw hzls
Cblzn yf jnvtkb gtcxfyjq,
B nen ;t cjnyb rekbrjd
Cye/n c jukzlrjq djhjdfnjq;
Dct ,tkj,h/[b, ,tp [j[kjd,
F gjxtve ; jlby [j[kfnsq?
Yt ljkbyzd, c dtctyyb[ gjh
C,thtu jy gsiye/ ghb,fdre
B [jlbn df;yj, rfr vfqjh,
C veylbhjv dsitlibq d jncnfdre,
Ytljcnftn cxfcnkbdwe igjh!

Yt k/,bim gnbw — ukzlb ,tplevyj,
Rfr ghb,kb;ftncz gfhjv,
Ytnjhjgkbdj b ytievyj;
F nfv, yf ,thtue lheujv,
Gjl kturbv vfnjdsv nevfyjv,
Rfr ,elnj djqcrj ntcysv cnfyjv
Hfcgjkj;bkjcm yf yjxktu:
Yt gthtxntim rjytq, ntktu!
Gjl rf;lsv cnjujv-dtkbrfyjv
Njkgf/// B cksiys ujkjcf,
Cnslkbdsq dbpu b [j[jn ;tycrbq/
Yj gjntvytkb yt,tcf —
Cgb vbhyj, ;bntkm lthtdtycrbq!
Ns cnjbim cyf/// Bltv ljvjq,
Pfrhsns cnfdyb — dct cgjrjqyj/
Xnj ; vtlkbn vtczw pjkjnjq?
Ntvyj/ Yb [jkjlyj, yb pyjqyj, —
Nfr hjdyj-hjdyj lsibn uhelm/
Yj cksibim, xnj-nj pfcrhbgtkj!
Rfkbnre jndjhbd xenm-xenm,
Ds[jlbn ltdeirf ytcvtkj/
Jyf ukzlbn gj cnjhjyfv,
Yj djn edbltkf — b r yfv
Ifub ghjdjhyj yfghfdkztn/
Ns eks,yekcz, ns vjkxbim///
Dlheu «f[!» — b ,scnhj bcxtpftn/
Jib,kfcm, vbkfz! Nfr vsim,
C bcgeue gbcryed, e,tuftn,
Pfvtnbd k/,jgsnysq ukfp/
Gjhe k/,db, gjhe ghjrfp,
Xtv yfie vjkjljcnm gjvzytv?
Yt gj,t;fnm kb yfv pf ytq?
Yt gjlcnthtxm kb e ldthtq?
Ytn, njkmrj lfhjv vs ecnfytv/
Yfhjl ecyek — gjhf b yfv/
Jlyj ljcflyj: gj yjxfv,
Ljk;yj ,snm, gthtcgfd ytoflyj,
Cj,frf djtn ,tpjnhflyj —
Dtcm ujhjl xmtq-nj cvthnb ;ltn,
Njkre/n yf,j;yj b nb[j/
B dtlm ckexftncz — djpmvtn
Lf b crjyxftncz regxb[f,
Gthtl rjnjhjq ukegsq gtc
Nhb yjxb dsk, gjlyzdib yjc/
Njulf gjghj,eq hfpedthbnm/
«Lf rfr ns cvttim cfv yt dthbnm?»//
Vjkxb — ghtlfntkb jyb!
K/,b gjrjq, ghbhjle, rybue
B ytpfdbcbvjcnm [hfyb,
Yt nj chtls gjllfqcz bue
B kzvre j,oe/ nzyb/

Yj tcnm b nfv cdjb vjubks,
Yj nfv ,tcgkjlyj ub,yen cbks,
Nfv le[jnf, ,tplevmt, ktym,
Nfv dhtvz nzytncz cjykbdj,
Rfr cfvjltkmyfz hfcibdf
Gj nb[jq Djkut d ktnybq ltym/
Nfv njkmrj yt uhtiyj hjlbnmcz
Bkb gjl cnfhjcnm evbhfnm/
Relf ; blnb? R xtve cnhtvbnmcz?
Ult cbks /yst gsnfnm?

[hfyb ujcgjlm njuj, rnj crf;tn:
«Ghjcnbnt, vbhyst gjkz!» —
B ,tlysq cdjq xtkyjr ghbdz;tn
R rjhvt ,jkmijuj rjhf,kz///

Rjve celm,f dtytw ujnjdbn,
Njuj djghjc: relf blnb? —
Yt ecnhfibn, yt jcnfyjdbn;
Rjuj yf ;bpytyyjv genb
K/,jdm ktkttn c rjks,tkb,
Ytphbvj yfghfdkzz r wtkb, —
B njn yf[jlbn genm ghzvjq/
Yj rnj yb ,jujv yt jnvtxty,
Yb lf;t k/,zotq herjq
Yt j[hfyty, yt j,tcgtxty,
Njn ljkuj ,hjlbn rfr cktgjq:
Rbgbn, ;tkftn, nhfnbn cbks
B, gjplybv jgsnjv ,jufn,
Yf[jlbn e ldthtq vjubks
Ytdjkmys[ pf,ke;ltybq hzl///
R xtve ,s ;bpym yb dsye;lfkf,
B lf;t hfpybws gentv
Yt pyfz vt; lj,hjv b pkjv,
Z gj ntxtym/ gksk cyfxfkf,
Kbim ujhljcnm byjulf cgfcfkf///
,ju dtcnm relf ,s ghb[jnm djky
Ghb,bkf vjq e,jubq xtky:
C,bhfkbcm nexb, genm ,sk nhelty,
F z egjhty, ,tphfccelty, —
;lfkf nz;tkfz ,jhm,f/
Yj dlheu hfcgenfkf celm,f
Pfuflre ;bpyb ytcxfcnkbdjq —
Z gjk/,bk, lbrfhm htdybdsq///

J ns, rjuj z c e;fcjv ,t;fk,
Rjve c k/,jdm/ hdfkcz z d j,]znmz,
Rjve xbcnjcthltxyj hfcnjxfk
,kfujckjdtymz b ghjrkznmz, —
Nt,z e; ytn! Yf ;bpytyyjq cntpt
Jcnfdbd cktl pfufljxysq b cnhfyysq,
Zdkzzcm fyutkjv d uhjpt
B ltvjyjv e ghbcnfyb ;tkfyyjq, —
Gjub,kf ns/// Ns ckflbnm yt vjukf
Yb c ,ehysv cthlwtv, yb c celm,j/
B, ,tplye dshsd gjlj vyj/,
Cfvf d ytq gthdfz ktukf///
Heufzcm ,eqyj yfl revbhjv,
Rjulf-nj cthlwe ljhjubv,
Z vju ,s gthtl wtksv vbhjv
Rktqvjv jndtnbnm hjrjdsv
Ndjq genm/ Yj pf ghtltks uhj,f
Yt gthtikf dhf;lf vjz,
Z gjyzk: vs dbyjdys j,f///
Yj nz;tktq yfrfpfy z!
Ujlf xhtljq jghtltktyyjq
Blen, yj dhtvz yflj vyjq
Jcnfyjdbkjcm: cnhf; ,tccvtyysq
Chtlb njq yjxb hjrjdjq,
Cnj//// htdybdj pfrbgf/,
B dlheu ifub/// b ujkjc ndjq///
B djgkm — b c rhbrjv: «Yt ghjof/!//»
Dct gjvy/ c zcyjcnm/ nfrjq,
Rfr ,elnj rf;lsq ltym cdthif/
E,bqcndj/// Njn ;t, njn ;t cjy
E; ldflwfnm ktn: vjkzobq cnjy,
,tpevysq rhbr, cdthrfymt cnfkb///
Ghjxm, enjyedibt d rhjdb
Djcgjvbyfybz k/,db!
Ljdjkmyj cthlwt ds nthpfkb/

Crjhtt d leiye/ n/hmve!
Jnnelf cthlwe vjtve
Tlbysq d ;bpyb kex jnhfls
Vthwftn/// Nfr jujym kfvgfls
Lj dtxyjq ctyb uhj,jdjq
Ujhbn yfl rf;lj/ ujkjdjq///

,tpk/lmt, cntgm/ Rheujv dct ,tkj,
B yt,tcf yfl ujkjdjq///
Tot jnxfzymt rbgtkj
D leit, egbditqcz dhf;ljq,
B cvthnb kbim jyf fkrfkf,
Rjulf ghtcnegyfz yjuf,
Pdexf wtgzvb, gjgbhfkf
Ytlhe;tk/,yst cytuf
Cnhfys gecnsyyjq, cbhjnkbdjq///
Chtlb pdthtq z pdthtv cnfk,
Dbyjv z cjdtcnm ecsgkzk
B ev ufcbk///

D njkgt cnhjgnbdjq
Vt; yfvb ,sk jlby: tuj
Yt gjk/,bkb vs cyfxfkf —
Yt ujdjhbk jy ybxtuj,
Hf,jnfk vtlktyyj b vfkj/
Rhz[nz, rjgftncz dtcm ltym,
Rfr rhjn, — vs nfr tuj b pdfkb, —
F njkre ytn: yt nj xnj, ktym,
Lf cbks crjhj bpvtyzkb/
Herf, ytndthlfz d nhelt,
Rfr cgbws yjub, ltncrbq ujkjc,
B, ckjdyj kty, geibcnsq djkjc
Yf ujkjdt b ,jhjlt/
J,hjc jy crjhj djkjcfvb,
Gbnfkcz xthcndsv ce[fhtv,
Yj b gjl uhe,sv fhvzrjv
Ukzltk ythjdytq vt;le yfvb/
Tuj lt;ehysq gjyerfk,
B ,skj yfv cyfxfkf k/,j
Cvjnhtnm, rfr ue,s jy recfk,
Rjulf c ybv j,[jlbkbcm uhe,j;
Nfr elbkf recftn rjym,
Rjulf ctljr tuj ghbigjhbn/
D ukfpf[ gjrf;tncz jujym,
Jlyfrj ghjvjkxbn — yt cgjhbn!
,sdfkj, gjljqltv uehm,jq,
Gjdfkbv, ,elnj ytyfhjrjv,
Rhbxbv: «Yt [jxtim kb ljvjq?»
Jy njkmrj gjukzlbn c eghtrjv
B gjrfxftn ujkjdjq/
Yt gmtn, yt ,fkfuehbn c yfvb/
Yj crjhj xfc tuj yfcnfk///

,sk dtxth; crht;tof pe,fvb,
Jlby bp yfib[ evbhfk/
Relf ltdfnmcz d gjlptvtkmb?
Rhbxbv: «Crjhtq! vtiftim cgfnm!»
B cnfkb d ,tityjv dtctkmb
Tuj vs [jhjv jngtdfnm:
«Evhb! yfv dctv jlyf ljhjuf,
Lheujq yt ,eltn bp n/hmvs!//»

Dlheu rnj-nj rhbryek: «Ytn d dfc ,juf!» —
B gtcyb yt ljgtkb vs/
Ukzlbv: lj,hj , djitk yfxfkmybr, —
Ytn, ghjcnj dscnegbk dgthtl
Yfi ,tkjhexrf, yfi vjkxfkmybr,
Cvbhtyysq, rhjgjnkbdsq Rhjn/
Rjhbn, uhjpbn! Ls[fymt nhelyj,
Kbwj cehjdj, rfr uhjpf,
B rfr-nj ,tityj b xelyj
,ktcnzn uke,jrbt ukfpf/

Cvenbkbcm vs/ Rfrfz cbkf
Tve cnhjgnbds[ gjrjhbkf —
,ju dtcnm! Yj uhe,st evs
Jy evbkbk, j,tpjhe;bk,
Jy yfv ne ,tplye j,yfhe;bk,
Relf cnhtvukfd ktntkb vs!

D pf,jnt yjdjq, d levf[ cnhjub[
Vs cjdtofkbcm lj enhf,
Cnfhfzcm dhfpevbnm ytvyjub[,
Yt dyzdib[ dtcnybre lj,hf:
Leijq gjub,yed ,tpdjpdhfnyj,
Jyb pf yfvb yt gjikb
B j,yjdbnmcz ,kfujlfnyj
E; yt [jntkb, yt vjukb/
D yb[ cthlwt ghtdhfnbkjcm d rfvtym,
Yfdtr jktltytkf rhjdm///
Yj d rjv, rfr gjl pjkj/ gkfvtym,
Nfbkbcm cjdtcnm b k/,jdm,
Njn ;flyj ;lfk ,tctls yjdjq,
C leijq, edthjdfnm ujnjdjq///

Yt dlheu vs gjyzkb tuj,
Yj jy exbnm yt nzujnbkcz —
Jy c yfvb ,hfncrb gjltkbkcz
,jufncndjv cthlwf cdjtuj!
Pf,sns ,eqyst ghjrfps,
Yfcnegbn dtxth — nbibyf,
B cnfkb yfv tuj hfccrfps
Vbktq hfpuekf b dbyf/
Gecnm htxm tuj ,skf cehjdf
B yt ,kbcnfkf rhfcjnjq,
Yj j,kflfk jy nfqyjq ckjdf,
Ljcnegyjuj leit ;bdjq/
Yt yf rjyt, yt pf cj[j/ —
Ghjdtk jy cdjq ytljkubq dtr
D nhelt extymz, yj leij/,
Rfr vs, ,sk heccrbq xtkjdtr/
Jy yt ;fktk, xnj vs yt ytvws,
Jy ujdjhbk: «Dj vyjujv yfc
Jgthtlbkb byjptvws,
Yj vs ljujybv d lj,hsq xfc!
Kbim ,ju gjvju ,s heccrjq uhelb
Dplj[yenm gjibht, gjdjkmytq —
Gjrf;tn Hecm, xnj tcnm d ytq k/lb,
Xnj tcnm uhzleott e ytq/
Jyf yt pyftn cthtlbys —
Xthyf — relf yb gjukzlb!
Yj yt ghjtk lj cthlwtdbys
Tt gjhjr/ D tt uhelb
,t;bn gjnjr ;bdjq b xbcnsq
Tot ytvs[ yfhjlys[ cbk:
Nfr gjl rjhjq Cb,bhb kmlbcnjq
Pjkjnjyjcys[ vyjuj ;bk»/

Tuj gktyzkj cjkywt /uf —
Nfv vjht kfcrjdj ievbn,
Yj ckfot ctdthyfz dm/uf
B ,jkmit cthlwe ujdjhbn/
Ghb ckjdt «Hecm», ,sdfkj, dcnfytn —
Jy gjvybk, jy k/,bk tt,
Pfujdjhbdib ghj ytt —
Lj gjplytq yjxb yt ecnfytn///

Yfcnegbn kb dtxthybq xfc —
Dybvfz ,ehb djq ;tcnjrbq,
«Ntgthm, — jy ujdjhbk, — e yfc, —
Yf yfitq hjlbyt lfktrjq,
Tot ntgkj/// Pfrfn ujhbn,
Yfl ,j;mbv [hfvjv ht/n gnbws,
Ljvjq blen c hf,jns ;ybws;
D]tp;fz yf ujhe, crhbgbn
Cyjgfvb gjkyfz ntktuf;
Buhfz, rjkjc bp cyjgf
[dfnftn csnsq rjym c hfp,tuf
B h;tn/ Pf ybv ,htltn njkgf
Rjhjdeitr/ Cntvytkj yt,j,
B cvjkrkb dlheu hf,jns lyz;
Kj;bncz gf[fhm ,tp juyz,
B hfcghjcnthkb crbhls [kt,f
Cdj/ [hfybntkmye/ ctym
Djrheu ecyedib[ lthtdtym/
Dct nb[j; hfpdt ,tp jukzlrb
Atkml]tuthm ghjktnbn ctkjv
Bkb j,hfnyst kjiflrb,
Gjyehz ujkjde, if;rjv
Ghjqlen; pfcyek zvobr ktybdsq
Dth[jv yf lhtvk/otv rjyt,
Jlby ,e,tyxbr ujhltkbdsq
Djhretn ckflrj d nbibyt/
Lf cnfhsq dzp d rjywt ctktymz
Ievbn, cnjktnybq xfcjdjq,
Ghtl ybv ghj[jlzn gjrjktymz,
Vtyzzcm ,scnhjq xthtljq,
Jy ytdhtlbv: rjhscnm, ,tcgtxyjcnm —
Tuj ybxnj yt cjrheibn,
K/,jdm yfhjlyfz [hfybn
Tuj cdzne/ ljkujdtxyjcnm/
Jy erhsdftn d ktnybq pyjq
Ifnhjv ltntq lthtdyb wtkjq;
,tlyzr rfktrf ghtcnfhtksq
Gjl ybv kj;bncz yf gjrjq;
Yfi ,hfn, pdexf wtgzvb, ccskmysq,
Gjl ybv cblbn, j,hbnsq, gskmysq,
B ,jujvjkjr vjkjls[
Gjl ntym tuj dtndtq uecns[
Ghbdjlbn lfdyzz ghbdsxrf///

Xe! nzyen d yt,t ;ehfdkb,
B rhbr b[, ckjdyj gthtrkbxrf
[hfyzob[ cjy hjlyjq ptvkb
Ujcgjlyb[ xfcjds[, ytctncz
Yf ntvysv ktcjv, yfl ctkjv,
Yfl gjktv, ult nf,ey gfctncz,
B gtcyz uhecnyfz ytctncz
Gthtl lsvzobvcz rjcnhjv///

Yt ;len jctyybt hf,jns,
Ytljkju jnls[ ve;brjd —
Crhbgzn rjkjlws b djhjns
Ghb nhtnmtq gtcyt gtne[jd,
Lelbn gfcne[ cdbhtkm/ pdjyrjq,
,t;bn gj ybdt xmz-nj ntym:
Nj ,tuksq htrhenbr cnjhjyrjq
E[jlbn d ktc, gjcksifd ltym/
Bcrfk jy, xtv ,s gjrjhvbnmcz,
Yjxm yt gjckfkf ybxtuj,
Ghbltncz, dblyj, djhjnbnmcz,
F cnhfiyj!// Xnj kjdbnm tuj!
[jpzqrf cnfhib[ hfp,elbkf —
,ktcyekb d hbuf[ jujymrb
B pfcnexfkb vjkjnbkf/
,ju gjvjxm, ,hfnmz, ve;brb!»
Hjlyst, heccrbt rfhnbys!
Pfcyek, b dbltk z dj cyt
Pyfrjvsq ljv, ktcf, ljkbys,
B ,hfnmz crfpsdfkb vyt,
Xnj cjy b[ eyjcbk c xe;,bys
R pf,snjq, vbkjq cnjhjyt/
Ktnbim vtxnjq r jnxbpyt lfkmyjq,
B yf leit cdtnktq, ntgktq///

Xtuj yt pyfk yfi lheu jgfkmysq?
Cks[fkb vs d n/hmvt cdjtq
B ,fcyb [bnhst Rhskjdf,
B gtcyb dtobt Rjkmwjdf,
Epyfkb vs nfrb[ k/ltq,
Gthtl rjnjhsvb gjplytt
Cktgjq yfhjl djcnjhu gjxetn,
Dplj[ytn — b cjdtcnm edhfxetn,
Djpldbuyed gsiysq vfdpjktq/
Nfr byjulf, epyfd ckexfqyj,
Rnj cgfc tuj rjulf-nj nfqyj,
,tlyzr, dpdjkyjdfyysq, ,t;bn/
Ghb[jlbn, cvjnhbn — djn ;bkbot,
Yj ult ; [jpzby? Dct vjkxbn!
Bltn ,tlyzuf yf rkfl,bot
B yf vjubkmyst gkbns
,hjcftn gjplybt wdtns///

Yj cgbn yfhjl gjl nz;rbv bujv,
,jbncz gekm, yt dytvktn rybufv/
J Hecm, rjulf ; ghjcytimcz ns
B vbh yf vtcnt ,tppfrjyys[
Revbhjd hf,crjq cktgjns
Edblbn xtcnyst xthns
Ndjb[ uthjtd ,tpsvtyys[?
J ytq, j hjlbyt lth;fdyjq,
Jy ujdjhbnm yt ecnfdfk:
Nj ;ht,bq tq ghjhjxbk ckfdysq,
Nj cnfhbye ghbgjvbyfk,
Rnj d lhtdyb dtrb t/ ghfdbk,
Rfr k/lb d ytq ;bdfkb dcnfhm,
Rfr j,exbk, djpytc, djcckfdbk
Tt njn velhsq ujcelfhm,
Rjve d wfhz[ ybrnj yt hfdty,
Rnj lj crjyxfymz vbhf ckfdty
B cdzn: Dtkbrjuj Gtnhf
Jy pdfk jnwjv Hjccbb yjdjq/
Jy dbltk cktl herb Gtnhjdjq
D jcyjdt rf;ljuj lj,hf/
Cnj dtxthjd lj gjplytq yjxb
Jy ujdjhbk yfv ghj ytuj —
Ybrnj cjvryenm yt levfk jxb
B yt ghjvjkdbk ybxtuj/
Jy ujdjhbn, tve dybvftv
B, gjkys yjds[ lev, njulf
Cdjb jrjds pf,sdftv
B nz;tcnm xthyjuj nhelf/
Dcnftn dj vhfrt gjlptvtkmz
Ghtl yfvb xelysq kbr Gtnhf,
B, rfr vjyfitcrfz rtkmz,
Nb[f ghtcnegybrjd yjhf/
Cyjcytq yfenhj nhel ytcyjcysq,
Nfcrftim ujhs yt gktxf[,
Xnj, nheljk/,tw dtywtyjcysq
Crfpfk cgfcb,j d yt,tcf[///
Lf! dblbn ,ju, d rhjdfdjv gjnt
Jvskb vs cdj/ dbye
B yt yfghfcyj yf hf,jnt
Gtdfkb gtctyre jlye: