Александр ПушкинМеж тем, как изумленный мир (Андрей Шенье)

Александр Пушкин [pushkin]

Меж тем, как изумленный мир
На урну Байрона взирает,
И хору европейских лир
4 Близ Данте тень его внимает,

Зовет меня другая тень,
Давно без песен, без рыданий
С кровавой плахи в дни страданий
8 Сошедшая в могильну сень.

Певцу любви, дубрав и мира
Несу надгробные цветы.
Звучит незнаемая лира.
12 Пою. Мне внемлет он и ты.

Подъялась вновь усталая секира
И жертву новую зовет.
Певец готов; задумчивая лира
16 В последний раз ему поет.

Заутра казнь, привычный пир народу;
Но лира юного певца
О чем поет? Поет она свободу:
20 Не изменилась до конца!

«Приветствую тебя, мое светило!
Я славил твой небесный лик,
Когда он искрою возник,
24 Когда ты в буре восходило.
Я славил твой священный гром,
Когда он разметал позорную твердыню
И власти древнюю гордыню
28 Развеял пеплом и стыдом;
Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,
Я слышал братский их обет,
Великодушную присягу
32 И самовластию бестрепетный ответ.
Я зрел, как их могущи волны
Все ниспровергли, увлекли,
И пламенный трибун предрек, восторга полный,
36 Перерождение земли.
Уже сиял твой мудрый гений,
Уже в бессмертный Пантеон
Святых изгнанников входили славны тени,
40 От пелены предрассуждений
Разоблачался ветхий трон;
Оковы падали. Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство,
44 И мы воскликнули: Блаженство!
О горе! о безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.
48 Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари. О ужас! о позор!
Но ты, священная свобода,
Богиня чистая, нет, — не виновна ты,
52 В порывах буйной слепоты,
В презренном бешенстве народа,
Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд
Завешен пеленой кровавой:
56 Но ты придешь опять со мщением и славой, —
И вновь твои враги падут;
Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,
Все ищет вновь упиться им;
60 Как будто Вакхом разъяренный,
Он бродит, жаждою томим;
Так — он найдет тебя. Под сению равенства
В объятиях твоих он сладко отдохнет;
64 Так буря мрачная минет!
Но я не узрю вас, дни славы, дни блаженства:
Я плахе обречен. Последние часы
Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою
68 Палач мою главу подымет за власы
Над равнодушною толпою.
Простите, о друзья! Мой бесприютный прах
Не будет почивать в саду, где провождали
72 Мы дни беспечные в науках и в пирах
И место наших урн заране назначали.
Но, други, если обо мне
Священно вам воспоминанье,
76 Исполните мое последнее желанье:
Оплачьте, милые, мой жребий в тишине;
Страшитесь возбудить слезами подозренье;
В наш век, вы знаете, и слезы преступленье:
80 О брате сожалеть не смеет ныне брат.
Еще ж одна мольба: вы слушали стократ
Стихи, летучих дум небрежные созданья,
Разнообразные, заветные преданья
84 Всей младости моей. Надежды, и мечты,
И слезы, и любовь, друзья, сии листы
Всю жизнь мою хранят. У Авеля, у Фанни,
Молю, найдите их; невинной музы дани
88 Сберите. Строгий свет, надменная молва
Не будут ведать их. Увы, моя глава
Безвременно падет: мой недозрелый гений
Для славы не свершил возвышенных творений;
92 Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,
Храните рукопись, о други, для себя!
Когда гроза пройдет, толпою суеверной
Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,
96 И, долго слушая, скажите: это он;
Вот речь его. А я, забыв могильный сон,
Взойду невидимо и сяду между вами,
И сам заслушаюсь, и вашими слезами
100 Упьюсь... и, может быть, утешен буду я
Любовью; может быть, и Узница моя,
Уныла и бледна, стихам любви внимая...»

Но, песни нежные мгновенно прерывая,
104 Младой певец поник задумчивой главой.
Пора весны его с любовию, тоской
Промчалась перед ним. Красавиц томны очи,
И песни, и пиры, и пламенные ночи,
108 Все вместе ожило; и сердце понеслось
Далече... и стихов журчанье излилось:

«Куда, куда завлек меня враждебный гений?
Рожденный для любви, для мирных искушений,
112 Зачем я покидал безвестной жизни тень,
Свободу, и друзей, и сладостную лень?
Судьба лелеяла мою златую младость;
Беспечною рукой меня венчала радость,
116 И муза чистая делила мой досуг.
На шумных вечерах друзей любимый друг,
Я сладко оглашал и смехом и стихами
Сень, охраненную домашними богами.
120 Когда ж, вакхической тревогой утомясь
И новым пламенем незапно воспалясь,
Я утром наконец являлся к милой деве
И находил ее в смятении и гневе;
124 Когда, с угрозами, и слезы на глазах,
Мой проклиная век, утраченный в пирах,
Она меня гнала, бранила и прощала:
Как сладко жизнь моя лилась и утекала!
128 Зачем от жизни сей, ленивой и простой,
Я кинулся туда, где ужас роковой,
Где страсти дикие, где буйные невежды,
И злоба, и корысть! Куда, мои надежды,
132 Вы завлекли меня! Что делать было мне,
Мне, верному любви, стихам и тишине,
На низком поприще с презренными бойцами!
Мне ль было управлять строптивыми конями
136 И круто напрягать бессильные бразды?
И что ж оставлю я? Забытые следы
Безумной ревности и дерзости ничтожной.
Погибни, голос мой, и ты, о призрак ложный,
140 Ты, слово, звук пустой... О, нет!
Умолкни, ропот малодушный!
Гордись и радуйся, поэт:
Ты не поник главой послушной
144 Перед позором наших лет;
Ты презрел мощного злодея;
Твой светоч, грозно пламенея,
Жестоким блеском озарил
148 Совет правителей бесславных;
Твой бич настигнул их, казнил
Сих палачей самодержавных;
Твой стих свистал по их главам;
152 Ты звал на них, ты славил Немезиду;
Ты пел Маратовым жрецам
Кинжал и деву-эвмениду!
Когда святой старик от плахи отрывал
156 Венчанную главу рукой оцепенелой,
Ты смело им обоим руку дал,
И перед вами трепетал
Ареопаг остервенелый.
160 Гордись, гордись, певец; а ты, свирепый зверь,
Моей главой играй теперь:
Она в твоих когтях. Но слушай, знай, безбожный:
Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!
164 Пей нашу кровь, живи, губя:
Ты все пигмей, пигмей ничтожный.
И час придет... и он уж недалек:
Падешь, тиран! Негодованье
168 Воспрянет наконец. Отечества рыданье
Разбудит утомленный рок.
Теперь иду... пора... но ты ступай за мною;
Я жду тебя».
172 Так пел восторженный поэт.
И все покоилось. Лампады тихий свет
Бледнел пред утренней зарею,
И утро веяло в темницу. И поэт
176 К решетке поднял важны взоры...
Вдруг шум. Пришли, зовут. Они! Надежды нет!
Звучат ключи, замки, запоры.
Зовут... Постой, постой; день только, день один:
180 И казней нет, и всем свобода,
И жив великий гражданин
Среди великого народа.
Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач.
184 Но дружба смертный путь поэта очарует.
Вот плаха. Он взошел. Он славу именует...
Плачь, муза, плачь!..

Другие анализы стихотворений Александра Пушкина

❤ Аффтар жжот💔 КГ/АМ

все мыть твой стих любовь петь слеза звать певец глава

  • ВКонтакте

  • Facebook

  • Мой мир@mail.ru

  • Twitter

  • Одноклассники

  • Google+

Анализ стихотворения

Количество символов

6 163

Количество символов без пробелов

5 177

Количество слов

976

Количество уникальных слов

542

Количество значимых слов

379

Количество стоп-слов

317

Количество строк

186

Количество строф

8

Водность

61,2 %

Классическая тошнота

3,46

Академическая тошнота

4,9 %

Заказать анализ стихотворения

Вам будут начислены 100 рублей. Ими можно оплатить 50% первого задания.

Семантическое ядро

Слово

Количество

Частота

твой

12

1,23 %

мыть

9

0,92 %

глава

7

0,72 %

все

6

0,61 %

любовь

6

0,61 %

стих

6

0,61 %

звать

5

0,51 %

певец

5

0,51 %

петь

5

0,51 %

слеза

5

0,51 %

лира

4

0,41 %

народ

4

0,41 %

оно

4

0,41 %

палач

4

0,41 %

пир

4

0,41 %

плаха

4

0,41 %

поэт

4

0,41 %

свобода

4

0,41 %

слава

4

0,41 %

тень

4

0,41 %

вновь

3

0,31 %

гений

3

0,31 %

гордиться

3

0,31 %

казнь

3

0,31 %

куда

3

0,31 %

муза

3

0,31 %

надежда

3

0,31 %

пасть

3

0,31 %

перед

3

0,31 %

песня

3

0,31 %

последний

3

0,31 %

презреть

3

0,31 %

священный

3

0,31 %

сей

3

0,31 %

славить

3

0,31 %

сладкий

3

0,31 %

слушать

3

0,31 %

беспечный

2

0,20 %

блаженство

2

0,20 %

брат

2

0,20 %

буйный

2

0,20 %

век

2

0,20 %

великий

2

0,20 %

венчать

2

0,20 %

верный

2

0,20 %

взойти

2

0,20 %

внимать

2

0,20 %

вольность

2

0,20 %

деть

2

0,20 %

друзь

2

0,20 %

ждать

2

0,20 %

завлечь

2

0,20 %

задумчивый

2

0,20 %

закон

2

0,20 %

заутра

2

0,20 %

зачем

2

0,20 %

звучать

2

0,20 %

знать

2

0,20 %

зрелый

2

0,20 %

имя

2

0,20 %

кровавый

2

0,20 %

младость

2

0,20 %

может

2

0,20 %

над

2

0,20 %

найти

2

0,20 %

наконец

2

0,20 %

ничтожный

2

0,20 %

один

2

0,20 %

пелена

2

0,20 %

пигмей

2

0,20 %

плакать

2

0,20 %

пламенный

2

0,20 %

поднять

2

0,20 %

позор

2

0,20 %

поникнуть

2

0,20 %

пора

2

0,20 %

постой

2

0,20 %

прийти

2

0,20 %

равенство

2

0,20 %

рыдание

2

0,20 %

света

2

0,20 %

святая

2

0,20 %

сень

2

0,20 %

слышать

2

0,20 %

смех

2

0,20 %

сон

2

0,20 %

тишина

2

0,20 %

толпа

2

0,20 %

ужас

2

0,20 %

упиться

2

0,20 %

урна

2

0,20 %

хранить

2

0,20 %

час

2

0,20 %

чистый

2

0,20 %

Заказать анализ стихотворения

Вам будут начислены 100 рублей. Ими можно оплатить 50% первого задания.

Комментарии

Mezh tem, kak izumlenny mir

Aleksandr Pushkin

Andrey Shenye

Mezh tem, kak izumlenny mir
Na urnu Bayrona vzirayet,
I khoru yevropeyskikh lir
Bliz Dante ten yego vnimayet,

Zovet menya drugaya ten,
Davno bez pesen, bez rydany
S krovavoy plakhi v dni stradany
Soshedshaya v mogilnu sen.

Pevtsu lyubvi, dubrav i mira
Nesu nadgrobnye tsvety.
Zvuchit neznayemaya lira.
Poyu. Mne vnemlet on i ty.

Podyalas vnov ustalaya sekira
I zhertvu novuyu zovet.
Pevets gotov; zadumchivaya lira
V posledny raz yemu poyet.

Zautra kazn, privychny pir narodu;
No lira yunogo pevtsa
O chem poyet? Poyet ona svobodu:
Ne izmenilas do kontsa!

«Privetstvuyu tebya, moye svetilo!
Ya slavil tvoy nebesny lik,
Kogda on iskroyu voznik,
Kogda ty v bure voskhodilo.
Ya slavil tvoy svyashchenny grom,
Kogda on razmetal pozornuyu tverdynyu
I vlasti drevnyuyu gordynyu
Razveyal peplom i stydom;
Ya zrel tvoikh synov grazhdanskuyu otvagu,
Ya slyshal bratsky ikh obet,
Velikodushnuyu prisyagu
I samovlastiyu bestrepetny otvet.
Ya zrel, kak ikh mogushchi volny
Vse nisprovergli, uvlekli,
I plamenny tribun predrek, vostorga polny,
Pererozhdeniye zemli.
Uzhe sial tvoy mudry geny,
Uzhe v bessmertny Panteon
Svyatykh izgnannikov vkhodili slavny teni,
Ot peleny predrassuzhdeny
Razoblachalsya vetkhy tron;
Okovy padali. Zakon,
Na volnost opershis, provozglasil ravenstvo,
I my voskliknuli: Blazhenstvo!
O gore! o bezumny son!
Gde volnost i zakon? Nad nami
Yediny vlastvuyet topor.
My svergnuli tsarey. Ubytsu s palachami
Izbrali my v tsari. O uzhas! o pozor!
No ty, svyashchennaya svoboda,
Boginya chistaya, net, — ne vinovna ty,
V poryvakh buynoy slepoty,
V prezrennom beshenstve naroda,
Sokrylas ty ot nas; tselebny tvoy sosud
Zaveshen pelenoy krovavoy:
No ty pridesh opyat so mshcheniyem i slavoy, —
I vnov tvoi vragi padut;
Narod, vkusivshy raz tvoy nektar osvyashchenny,
Vse ishchet vnov upitsya im;
Kak budto Vakkhom razyarenny,
On brodit, zhazhdoyu tomim;
Tak — on naydet tebya. Pod seniyu ravenstva
V obyatiakh tvoikh on sladko otdokhnet;
Tak burya mrachnaya minet!
No ya ne uzryu vas, dni slavy, dni blazhenstva:
Ya plakhe obrechen. Posledniye chasy
Vlachu. Zautra kazn. Torzhestvennoy rukoyu
Palach moyu glavu podymet za vlasy
Nad ravnodushnoyu tolpoyu.
Prostite, o druzya! Moy bespriyutny prakh
Ne budet pochivat v sadu, gde provozhdali
My dni bespechnye v naukakh i v pirakh
I mesto nashikh urn zarane naznachali.
No, drugi, yesli obo mne
Svyashchenno vam vospominanye,
Ispolnite moye posledneye zhelanye:
Oplachte, milye, moy zhreby v tishine;
Strashites vozbudit slezami podozrenye;
V nash vek, vy znayete, i slezy prestuplenye:
O brate sozhalet ne smeyet nyne brat.
Yeshche zh odna molba: vy slushali stokrat
Stikhi, letuchikh dum nebrezhnye sozdanya,
Raznoobraznye, zavetnye predanya
Vsey mladosti moyey. Nadezhdy, i mechty,
I slezy, i lyubov, druzya, sii listy
Vsyu zhizn moyu khranyat. U Avelya, u Fanni,
Molyu, naydite ikh; nevinnoy muzy dani
Sberite. Strogy svet, nadmennaya molva
Ne budut vedat ikh. Uvy, moya glava
Bezvremenno padet: moy nedozrely geny
Dlya slavy ne svershil vozvyshennykh tvoreny;
Ya skoro ves umru. No, ten moyu lyubya,
Khranite rukopis, o drugi, dlya sebya!
Kogda groza proydet, tolpoyu suyevernoy
Sbiraytes inogda chitat moy svitok verny,
I, dolgo slushaya, skazhite: eto on;
Vot rech yego. A ya, zabyv mogilny son,
Vzoydu nevidimo i syadu mezhdu vami,
I sam zaslushayus, i vashimi slezami
Upyus... i, mozhet byt, uteshen budu ya
Lyubovyu; mozhet byt, i Uznitsa moya,
Unyla i bledna, stikham lyubvi vnimaya...»

No, pesni nezhnye mgnovenno preryvaya,
Mladoy pevets ponik zadumchivoy glavoy.
Pora vesny yego s lyuboviyu, toskoy
Promchalas pered nim. Krasavits tomny ochi,
I pesni, i piry, i plamennye nochi,
Vse vmeste ozhilo; i serdtse poneslos
Daleche... i stikhov zhurchanye izlilos:

«Kuda, kuda zavlek menya vrazhdebny geny?
Rozhdenny dlya lyubvi, dlya mirnykh iskusheny,
Zachem ya pokidal bezvestnoy zhizni ten,
Svobodu, i druzey, i sladostnuyu len?
Sudba leleyala moyu zlatuyu mladost;
Bespechnoyu rukoy menya venchala radost,
I muza chistaya delila moy dosug.
Na shumnykh vecherakh druzey lyubimy drug,
Ya sladko oglashal i smekhom i stikhami
Sen, okhranennuyu domashnimi bogami.
Kogda zh, vakkhicheskoy trevogoy utomyas
I novym plamenem nezapno vospalyas,
Ya utrom nakonets yavlyalsya k miloy deve
I nakhodil yee v smyatenii i gneve;
Kogda, s ugrozami, i slezy na glazakh,
Moy proklinaya vek, utrachenny v pirakh,
Ona menya gnala, branila i proshchala:
Kak sladko zhizn moya lilas i utekala!
Zachem ot zhizni sey, lenivoy i prostoy,
Ya kinulsya tuda, gde uzhas rokovoy,
Gde strasti dikiye, gde buynye nevezhdy,
I zloba, i koryst! Kuda, moi nadezhdy,
Vy zavlekli menya! Chto delat bylo mne,
Mne, vernomu lyubvi, stikham i tishine,
Na nizkom poprishche s prezrennymi boytsami!
Mne l bylo upravlyat stroptivymi konyami
I kruto napryagat bessilnye brazdy?
I chto zh ostavlyu ya? Zabytye sledy
Bezumnoy revnosti i derzosti nichtozhnoy.
Pogibni, golos moy, i ty, o prizrak lozhny,
Ty, slovo, zvuk pustoy... O, net!
Umolkni, ropot malodushny!
Gordis i raduysya, poet:
Ty ne ponik glavoy poslushnoy
Pered pozorom nashikh let;
Ty prezrel moshchnogo zlodeya;
Tvoy svetoch, grozno plameneya,
Zhestokim bleskom ozaril
Sovet praviteley besslavnykh;
Tvoy bich nastignul ikh, kaznil
Sikh palachey samoderzhavnykh;
Tvoy stikh svistal po ikh glavam;
Ty zval na nikh, ty slavil Nemezidu;
Ty pel Maratovym zhretsam
Kinzhal i devu-evmenidu!
Kogda svyatoy starik ot plakhi otryval
Venchannuyu glavu rukoy otsepeneloy,
Ty smelo im oboim ruku dal,
I pered vami trepetal
Areopag ostervenely.
Gordis, gordis, pevets; a ty, svirepy zver,
Moyey glavoy igray teper:
Ona v tvoikh kogtyakh. No slushay, znay, bezbozhny:
Moy krik, moy yary smekh presleduyet tebya!
Pey nashu krov, zhivi, gubya:
Ty vse pigmey, pigmey nichtozhny.
I chas pridet... i on uzh nedalek:
Padesh, tiran! Negodovanye
Vospryanet nakonets. Otechestva rydanye
Razbudit utomlenny rok.
Teper idu... pora... no ty stupay za mnoyu;
Ya zhdu tebya».
Tak pel vostorzhenny poet.
I vse pokoilos. Lampady tikhy svet
Blednel pred utrenney zareyu,
I utro veyalo v temnitsu. I poet
K reshetke podnyal vazhny vzory...
Vdrug shum. Prishli, zovut. Oni! Nadezhdy net!
Zvuchat klyuchi, zamki, zapory.
Zovut... Postoy, postoy; den tolko, den odin:
I kazney net, i vsem svoboda,
I zhiv veliky grazhdanin
Sredi velikogo naroda.
Ne slyshat. Shestviye bezmolvno. Zhdet palach.
No druzhba smertny put poeta ocharuyet.
Vot plakha. On vzoshel. On slavu imenuyet...
Plach, muza, plach!..

Vt; ntv, rfr bpevktyysq vbh

Fktrcfylh Geirby

Fylhtq Itymt

Vt; ntv, rfr bpevktyysq vbh
Yf ehye ,fqhjyf dpbhftn,
B [jhe tdhjgtqcrb[ kbh
,kbp Lfynt ntym tuj dybvftn,

Pjdtn vtyz lheufz ntym,
Lfdyj ,tp gtcty, ,tp hslfybq
C rhjdfdjq gkf[b d lyb cnhflfybq
Cjitlifz d vjubkmye ctym/

Gtdwe k/,db, le,hfd b vbhf
Ytce yfluhj,yst wdtns/
Pdexbn ytpyftvfz kbhf/
Gj// Vyt dytvktn jy b ns/

Gjl]zkfcm dyjdm ecnfkfz ctrbhf
B ;thnde yjde/ pjdtn/
Gtdtw ujnjd; pflevxbdfz kbhf
D gjcktlybq hfp tve gjtn/

Pfenhf rfpym, ghbdsxysq gbh yfhjle;
Yj kbhf /yjuj gtdwf
J xtv gjtn? Gjtn jyf cdj,jle:
Yt bpvtybkfcm lj rjywf!

«Ghbdtncnde/ nt,z, vjt cdtnbkj!
Z ckfdbk ndjq yt,tcysq kbr,
Rjulf jy bcrhj/ djpybr,
Rjulf ns d ,eht djc[jlbkj/
Z ckfdbk ndjq cdzotyysq uhjv,
Rjulf jy hfpvtnfk gjpjhye/ ndthlsy/
B dkfcnb lhtdy// ujhlsy/
Hfpdtzk gtgkjv b cnsljv;
Z phtk ndjb[ csyjd uhf;lfycre/ jndfue,
Z cksifk ,hfncrbq b[ j,tn,
Dtkbrjleiye/ ghbczue
B cfvjdkfcnb/ ,tcnhtgtnysq jndtn/
Z phtk, rfr b[ vjueob djkys
Dct ybcghjdthukb, edktrkb,
B gkfvtyysq nhb,ey ghtlhtr, djcnjhuf gjkysq,
Gththj;ltybt ptvkb/
E;t cbzk ndjq velhsq utybq,
E;t d ,tccvthnysq Gfyntjy
Cdzns[ bpuyfyybrjd d[jlbkb ckfdys ntyb,
Jn gtktys ghtlhfcce;ltybq
Hfpj,kfxfkcz dtn[bq nhjy;
Jrjds gflfkb/ Pfrjy,
Yf djkmyjcnm jgthibcm, ghjdjpukfcbk hfdtycndj,
B vs djcrkbryekb: ,kf;tycndj!
J ujht! j ,tpevysq cjy!
Ult djkmyjcnm b pfrjy? Yfl yfvb
Tlbysq dkfcndetn njgjh/
Vs cdthuyekb wfhtq/ E,bqwe c gfkfxfvb
Bp,hfkb vs d wfhb/ J e;fc! j gjpjh!
Yj ns, cdzotyyfz cdj,jlf,
,jubyz xbcnfz, ytn, — yt dbyjdyf ns,
D gjhsdf[ ,eqyjq cktgjns,
D ghtphtyyjv ,titycndt yfhjlf,
Cjrhskfcm ns jn yfc; wtkt,ysq ndjq cjcel
Pfdtity gtktyjq rhjdfdjq:
Yj ns ghbltim jgznm cj votybtv b ckfdjq, —
B dyjdm ndjb dhfub gflen;
Yfhjl, drecbdibq hfp ndjq ytrnfh jcdzotyysq,
Dct botn dyjdm egbnmcz bv;
Rfr ,elnj Dfr[jv hfp]zhtyysq,
Jy ,hjlbn, ;f;lj/ njvbv;
Nfr — jy yfqltn nt,z/ Gjl ctyb/ hfdtycndf
D j,]znbz[ ndjb[ jy ckflrj jnlj[ytn;
Nfr ,ehz vhfxyfz vbytn!
Yj z yt eph/ dfc, lyb ckfds, lyb ,kf;tycndf:
Z gkf[t j,htxty/ Gjcktlybt xfcs
Dkfxe/ Pfenhf rfpym/ Njh;tcndtyyjq herj/
Gfkfx vj/ ukfde gjlsvtn pf dkfcs
Yfl hfdyjleiyj/ njkgj//
Ghjcnbnt, j lhepmz! Vjq ,tcghb/nysq ghf[
Yt ,eltn gjxbdfnm d cfle, ult ghjdj;lfkb
Vs lyb ,tcgtxyst d yferf[ b d gbhf[
B vtcnj yfib[ ehy pfhfyt yfpyfxfkb/
Yj, lheub, tckb j,j vyt
Cdzotyyj dfv djcgjvbyfymt,
Bcgjkybnt vjt gjcktlytt ;tkfymt:
Jgkfxmnt, vbkst, vjq ;ht,bq d nbibyt;
Cnhfibntcm djp,elbnm cktpfvb gjljphtymt;
D yfi dtr, ds pyftnt, b cktps ghtcnegktymt:
J ,hfnt cj;fktnm yt cvttn ysyt ,hfn/
Tot ; jlyf vjkm,f: ds ckeifkb cnjrhfn
Cnb[b, ktnexb[ lev yt,ht;yst cjplfymz,
Hfpyjj,hfpyst, pfdtnyst ghtlfymz
Dctq vkfljcnb vjtq/ Yflt;ls, b vtxns,
B cktps, b k/,jdm, lhepmz, cbb kbcns
Dc/ ;bpym vj/ [hfyzn/ E Fdtkz, e Afyyb,
Vjk/, yfqlbnt b[; ytdbyyjq veps lfyb
C,thbnt/ Cnhjubq cdtn, yflvtyyfz vjkdf
Yt ,elen dtlfnm b[/ Eds, vjz ukfdf
,tpdhtvtyyj gfltn: vjq ytljphtksq utybq
Lkz ckfds yt cdthibk djpdsityys[ ndjhtybq;
Z crjhj dtcm evhe/ Yj, ntym vj/ k/,z,
[hfybnt herjgbcm, j lheub, lkz ct,z!
Rjulf uhjpf ghjqltn, njkgj/ cetdthyjq
C,bhfqntcm byjulf xbnfnm vjq cdbnjr dthysq,
B, ljkuj ckeifz, crf;bnt: 'nj jy;
Djn htxm tuj/ F z, pf,sd vjubkmysq cjy,
Dpjqle ytdblbvj b czle vt;le dfvb,
B cfv pfckeif/cm, b dfibvb cktpfvb
Egm/cm/// b, vj;tn ,snm, entity ,ele z
K/,jdm/; vj;tn ,snm, b Epybwf vjz,
Eyskf b ,ktlyf, cnb[fv k/,db dybvfz///»

Yj, gtcyb yt;yst vuyjdtyyj ghthsdfz,
Vkfljq gtdtw gjybr pflevxbdjq ukfdjq/
Gjhf dtcys tuj c k/,jdb/, njcrjq
Ghjvxfkfcm gthtl ybv/ Rhfcfdbw njvys jxb,
B gtcyb, b gbhs, b gkfvtyyst yjxb,
Dct dvtcnt j;bkj; b cthlwt gjytckjcm
Lfktxt/// b cnb[jd ;ehxfymt bpkbkjcm:

«Relf, relf pfdktr vtyz dhf;lt,ysq utybq?
Hj;ltyysq lkz k/,db, lkz vbhys[ bcreitybq,
Pfxtv z gjrblfk ,tpdtcnyjq ;bpyb ntym,
Cdj,jle, b lheptq, b ckfljcnye/ ktym?
Celm,f ktktzkf vj/ pkfne/ vkfljcnm;
,tcgtxyj/ herjq vtyz dtyxfkf hfljcnm,
B vepf xbcnfz ltkbkf vjq ljceu/
Yf ievys[ dtxthf[ lheptq k/,bvsq lheu,
Z ckflrj jukfifk b cvt[jv b cnb[fvb
Ctym, j[hfytyye/ ljvfiybvb ,jufvb/
Rjulf ;, dfr[bxtcrjq nhtdjujq enjvzcm
B yjdsv gkfvtytv ytpfgyj djcgfkzcm,
Z enhjv yfrjytw zdkzkcz r vbkjq ltdt
B yf[jlbk tt d cvzntybb b uytdt;
Rjulf, c euhjpfvb, b cktps yf ukfpf[,
Vjq ghjrkbyfz dtr, enhfxtyysq d gbhf[,
Jyf vtyz uyfkf, ,hfybkf b ghjofkf:
Rfr ckflrj ;bpym vjz kbkfcm b entrfkf!
Pfxtv jn ;bpyb ctq, ktybdjq b ghjcnjq,
Z rbyekcz nelf, ult e;fc hjrjdjq,
Ult cnhfcnb lbrbt, ult ,eqyst ytdt;ls,
B pkj,f, b rjhscnm! Relf, vjb yflt;ls,
Ds pfdktrkb vtyz! Xnj ltkfnm ,skj vyt,
Vyt, dthyjve k/,db, cnb[fv b nbibyt,
Yf ybprjv gjghbot c ghtphtyysvb ,jqwfvb!
Vyt km ,skj eghfdkznm cnhjgnbdsvb rjyzvb
B rhenj yfghzufnm ,tccbkmyst ,hfpls?
B xnj ; jcnfdk/ z? Pf,snst cktls
,tpevyjq htdyjcnb b lthpjcnb ybxnj;yjq/
Gjub,yb, ujkjc vjq, b ns, j ghbphfr kj;ysq,
Ns, ckjdj, pder gecnjq/// J, ytn!
Evjkryb, hjgjn vfkjleiysq!
Ujhlbcm b hfleqcz, gj'n:
Ns yt gjybr ukfdjq gjckeiyjq
Gthtl gjpjhjv yfib[ ktn;
Ns ghtphtk vjoyjuj pkjltz;
Ndjq cdtnjx, uhjpyj gkfvtytz,
;tcnjrbv ,ktcrjv jpfhbk
Cjdtn ghfdbntktq ,tcckfdys[;
Ndjq ,bx yfcnbuyek b[, rfpybk
Cb[ gfkfxtq cfvjlth;fdys[;
Ndjq cnb[ cdbcnfk gj b[ ukfdfv;
Ns pdfk yf yb[, ns ckfdbk Ytvtpble;
Ns gtk Vfhfnjdsv ;htwfv
Rby;fk b ltde-'dvtyble!
Rjulf cdznjq cnfhbr jn gkf[b jnhsdfk
Dtyxfyye/ ukfde herjq jwtgtytkjq,
Ns cvtkj bv j,jbv here lfk,
B gthtl dfvb nhtgtnfk
Fhtjgfu jcnthdtytksq/
Ujhlbcm, ujhlbcm, gtdtw; f ns, cdbhtgsq pdthm,
Vjtq ukfdjq buhfq ntgthm:
Jyf d ndjb[ rjunz[/ Yj ckeifq, pyfq, ,tp,j;ysq:
Vjq rhbr, vjq zhsq cvt[ ghtcktletn nt,z!
Gtq yfie rhjdm, ;bdb, ue,z:
Ns dct gbuvtq, gbuvtq ybxnj;ysq/
B xfc ghbltn/// b jy e; ytlfktr:
Gfltim, nbhfy! Ytujljdfymt
Djcghzytn yfrjytw/ Jntxtcndf hslfymt
Hfp,elbn enjvktyysq hjr/
Ntgthm ble/// gjhf/// yj ns cnegfq pf vyj/;
Z ;le nt,z»/
Nfr gtk djcnjh;tyysq gj'n/
B dct gjrjbkjcm/ Kfvgfls nb[bq cdtn
,ktlytk ghtl enhtyytq pfht/,
B enhj dtzkj d ntvybwe/ B gj'n
R htitnrt gjlyzk df;ys dpjhs///
Dlheu iev/ Ghbikb, pjden/ Jyb! Yflt;ls ytn!
Pdexfn rk/xb, pfvrb, pfgjhs/
Pjden/// Gjcnjq, gjcnjq; ltym njkmrj, ltym jlby:
B rfpytq ytn, b dctv cdj,jlf,
B ;bd dtkbrbq uhf;lfyby
Chtlb dtkbrjuj yfhjlf/
Yt cksifn/ Itcndbt ,tpvjkdyj/ ;ltn gfkfx/
Yj lhe;,f cvthnysq genm gj'nf jxfhetn/
Djn gkf[f/ Jy dpjitk/ Jy ckfde bvtyetn///
Gkfxm, vepf, gkfxm!//