Осип МандельштамКто время целовал в измученное темя (1 января 1924)

Осип Мандельштам [mandelshtam]

Кто время целовал в измученное темя, —
С сыновьей нежностью потом
Он будет вспоминать, как спать ложилось время
4 В сугроб пшеничный за окном.
Кто веку поднимал болезненные веки —
Два сонных яблока больших, —
Он слышит вечно шум — когда взревели реки
8 Времен обманных и глухих.

Два сонных яблока у века-властелина
И глиняный прекрасный рот,
Но к млеющей руке стареющего сына
12 Он, умирая, припадет.
Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох,
Еще немного — оборвут
Простую песенку о глиняных обидах
16 И губы оловом зальют.

О, глиняная жизнь! О, умиранье века!
Боюсь, лишь тот поймет тебя,
В ком беспомощная улыбка человека,
20 Который потерял себя.
Какая боль — искать потерянное слово,
Больные веки поднимать
И с известью в крови для племени чужого
24 Ночные травы собирать.

Век. Известковый слой в крови больного сына
Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,
И некуда бежать от века-властелина...
28 Снег пахнет яблоком, как встарь.
Мне хочется бежать от моего порога.
Куда? На улице темно,
И, словно сыплют соль мощеною дорогой,
32 Белеет совесть предо мной.

По переулочкам, скворешням и застрехам,
Недалеко, собравшись как-нибудь, —
Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом,
36 Все силюсь полость застегнуть.
Мелькает улица, другая,
И яблоком хрустит саней морозный звук,
Не поддается петелька тугая,
40 Все время валится из рук.

Каким железным скобяным товаром
Ночь зимняя гремит по улицам Москвы,
То мерзлой рыбою стучит, то хлещет паром
44 Из чайных розовых — как серебром плотвы.
Москва — опять Москва. Я говорю ей: здравствуй!
Не обессудь, теперь уж не беда,
По старине я принимаю братство
48 Мороза крепкого и щучьего суда.

Пылает на снегу аптечная малина,
И где-то щелкнул ундервуд,
Спина извозчика и снег на пол-аршина:
52 Чего тебе еще? Не тронут, не убьют.
Зима-красавица, и в звездах небо козье
Рассыпалось и молоком горит,
И конским волосом о мерзлые полозья
56 Вся полость трется и звенит.

А переулочки коптили керосинкой,
Глотали снег, малину, лед,
Все шелушиться им советской сонатинкой,
60 Двадцатый вспоминая год.
Ужели я предам позорному злословью —
Вновь пахнет яблоком мороз —
Присягу чудную четвертому сословью
64 И клятвы крупные до слез?

Кого еще убьешь? Кого еще прославишь?
Какую выдумаешь ложь?
То ундервуда хрящ: скорее вырви клавиш —
68 И щучью косточку найдешь;
И известковый слой в крови больного сына
Растает, и блаженный брызнет смех...
Но пишущих машин простая сонатина —
72 Лишь тень сонат могучих тех.

Другие анализы стихотворений Осипа Мандельштама

❤ Аффтар жжот💔 КГ/АМ

все кровь снег больной москва сын улица яблоко веко глиняный

  • ВКонтакте

  • Facebook

  • Мой мир@mail.ru

  • Twitter

  • Одноклассники

  • Google+

Анализ стихотворения

Заказать анализ за 100 рублей

Количество символов

2 402

Количество символов без пробелов

2 020

Количество слов

361

Количество уникальных слов

249

Количество значимых слов

131

Количество стоп-слов

115

Количество строк

72

Количество строф

9

Водность

63,7 %

Классическая тошнота

2,24

Академическая тошнота

5,7 %

Семантическое ядро

Слово

Количество

Частота

яблоко

5

1,39 %

москва

4

1,11 %

снег

4

1,11 %

больной

3

0,83 %

веко

3

0,83 %

все

3

0,83 %

глиняный

3

0,83 %

кровь

3

0,83 %

сын

3

0,83 %

улица

3

0,83 %

бежать

2

0,55 %

век

2

0,55 %

век-властелина

2

0,55 %

вспоминать

2

0,55 %

иза

2

0,55 %

известковый

2

0,55 %

лишь

2

0,55 %

мерзлый

2

0,55 %

мороз

2

0,55 %

пахнуть

2

0,55 %

переулочек

2

0,55 %

поднимать

2

0,55 %

полость

2

0,55 %

потерять

2

0,55 %

простой

2

0,55 %

слой

2

0,55 %

сонный

2

0,55 %

убить

2

0,55 %

ундервуд

2

0,55 %

Заказать анализ за 100 рублей

Комментарии

Kto vremya tseloval v izmuchennoye temya

Osip Mandelshtam

1 yanvarya 1924

Kto vremya tseloval v izmuchennoye temya, —
S synovyey nezhnostyu potom
On budet vspominat, kak spat lozhilos vremya
V sugrob pshenichny za oknom.
Kto veku podnimal boleznennye veki —
Dva sonnykh yabloka bolshikh, —
On slyshit vechno shum — kogda vzreveli reki
Vremen obmannykh i glukhikh.

Dva sonnykh yabloka u veka-vlastelina
I glinyany prekrasny rot,
No k mleyushchey ruke stareyushchego syna
On, umiraya, pripadet.
Ya znayu, s kazhdym dnem slabeyet zhizni vydokh,
Yeshche nemnogo — oborvut
Prostuyu pesenku o glinyanykh obidakh
I guby olovom zalyut.

O, glinyanaya zhizn! O, umiranye veka!
Boyus, lish tot poymet tebya,
V kom bespomoshchnaya ulybka cheloveka,
Kotory poteryal sebya.
Kakaya bol — iskat poteryannoye slovo,
Bolnye veki podnimat
I s izvestyu v krovi dlya plemeni chuzhogo
Nochnye travy sobirat.

Vek. Izvestkovy sloy v krovi bolnogo syna
Tverdeyet. Spit Moskva, kak derevyanny lar,
I nekuda bezhat ot veka-vlastelina...
Sneg pakhnet yablokom, kak vstar.
Mne khochetsya bezhat ot moyego poroga.
Kuda? Na ulitse temno,
I, slovno syplyut sol moshchenoyu dorogoy,
Beleyet sovest predo mnoy.

Po pereulochkam, skvoreshnyam i zastrekham,
Nedaleko, sobravshis kak-nibud, —
Ya, ryadovoy sedok, ukryvshis rybyim mekhom,
Vse silyus polost zastegnut.
Melkayet ulitsa, drugaya,
I yablokom khrustit saney morozny zvuk,
Ne poddayetsya petelka tugaya,
Vse vremya valitsya iz ruk.

Kakim zheleznym skobyanym tovarom
Noch zimnyaya gremit po ulitsam Moskvy,
To merzloy ryboyu stuchit, to khleshchet parom
Iz chaynykh rozovykh — kak serebrom plotvy.
Moskva — opyat Moskva. Ya govoryu yey: zdravstvuy!
Ne obessud, teper uzh ne beda,
Po starine ya prinimayu bratstvo
Moroza krepkogo i shchuchyego suda.

Pylayet na snegu aptechnaya malina,
I gde-to shchelknul undervud,
Spina izvozchika i sneg na pol-arshina:
Chego tebe yeshche? Ne tronut, ne ubyut.
Zima-krasavitsa, i v zvezdakh nebo kozye
Rassypalos i molokom gorit,
I konskim volosom o merzlye polozya
Vsya polost tretsya i zvenit.

A pereulochki koptili kerosinkoy,
Glotali sneg, malinu, led,
Vse shelushitsya im sovetskoy sonatinkoy,
Dvadtsaty vspominaya god.
Uzheli ya predam pozornomu zloslovyu —
Vnov pakhnet yablokom moroz —
Prisyagu chudnuyu chetvertomu soslovyu
I klyatvy krupnye do slez?

Kogo yeshche ubyesh? Kogo yeshche proslavish?
Kakuyu vydumayesh lozh?
To undervuda khryashch: skoreye vyrvi klavish —
I shchuchyu kostochku naydesh;
I izvestkovy sloy v krovi bolnogo syna
Rastayet, i blazhenny bryznet smekh...
No pishushchikh mashin prostaya sonatina —
Lish ten sonat moguchikh tekh.

Rnj dhtvz wtkjdfk d bpvextyyjt ntvz

Jcbg Vfyltkminfv

1 zydfhz 1924

Rnj dhtvz wtkjdfk d bpvextyyjt ntvz, —
C csyjdmtq yt;yjcnm/ gjnjv
Jy ,eltn dcgjvbyfnm, rfr cgfnm kj;bkjcm dhtvz
D ceuhj, gitybxysq pf jryjv/
Rnj dtre gjlybvfk ,jktpytyyst dtrb —
Ldf cjyys[ z,kjrf ,jkmib[, —
Jy cksibn dtxyj iev — rjulf dphtdtkb htrb
Dhtvty j,vfyys[ b uke[b[/

Ldf cjyys[ z,kjrf e dtrf-dkfcntkbyf
B ukbyzysq ghtrhfcysq hjn,
Yj r vkt/otq hert cnfht/otuj csyf
Jy, evbhfz, ghbgfltn/
Z pyf/, c rf;lsv lytv ckf,ttn ;bpyb dslj[,
Tot ytvyjuj — j,jhden
Ghjcne/ gtctyre j ukbyzys[ j,blf[
B ue,s jkjdjv pfkm/n/

J, ukbyzyfz ;bpym! J, evbhfymt dtrf!
,j/cm, kbim njn gjqvtn nt,z,
D rjv ,tcgjvjoyfz eks,rf xtkjdtrf,
Rjnjhsq gjnthzk ct,z/
Rfrfz ,jkm — bcrfnm gjnthzyyjt ckjdj,
,jkmyst dtrb gjlybvfnm
B c bpdtcnm/ d rhjdb lkz gktvtyb xe;juj
Yjxyst nhfds cj,bhfnm/

Dtr/ Bpdtcnrjdsq ckjq d rhjdb ,jkmyjuj csyf
Ndthlttn/ Cgbn Vjcrdf, rfr lthtdzyysq kfhm,
B ytrelf ,t;fnm jn dtrf-dkfcntkbyf///
Cytu gf[ytn z,kjrjv, rfr dcnfhm/
Vyt [jxtncz ,t;fnm jn vjtuj gjhjuf/
Relf? Yf ekbwt ntvyj,
B, ckjdyj csgk/n cjkm vjotyj/ ljhjujq,
,tkttn cjdtcnm ghtlj vyjq/

Gj gthtekjxrfv, crdjhtiyzv b pfcnht[fv,
Ytlfktrj, cj,hfdibcm rfr-yb,elm, —
Z, hzljdjq ctljr, erhsdibcm hs,mbv vt[jv,
Dct cbk/cm gjkjcnm pfcntuyenm/
Vtkmrftn ekbwf, lheufz,
B z,kjrjv [hecnbn cfytq vjhjpysq pder,
Yt gjllftncz gtntkmrf neufz,
Dct dhtvz dfkbncz bp her/

Rfrbv ;tktpysv crj,zysv njdfhjv
Yjxm pbvyzz uhtvbn gj ekbwfv Vjcrds,
Nj vthpkjq hs,j/ cnexbn, nj [ktotn gfhjv
Bp xfqys[ hjpjds[ — rfr ctht,hjv gkjnds/
Vjcrdf — jgznm Vjcrdf/ Z ujdjh/ tq: plhfdcndeq!
Yt j,tccelm, ntgthm e; yt ,tlf,
Gj cnfhbyt z ghbybvf/ ,hfncndj
Vjhjpf rhtgrjuj b oexmtuj celf/

Gskftn yf cytue fgntxyfz vfkbyf,
B ult-nj otkryek eylthdel,
Cgbyf bpdjpxbrf b cytu yf gjk-fhibyf:
Xtuj nt,t tot? Yt nhjyen, yt e,m/n/
Pbvf-rhfcfdbwf, b d pdtplf[ yt,j rjpmt
Hfccsgfkjcm b vjkjrjv ujhbn,
B rjycrbv djkjcjv j vthpkst gjkjpmz
Dcz gjkjcnm nhtncz b pdtybn/

F gthtekjxrb rjgnbkb rthjcbyrjq,
Ukjnfkb cytu, vfkbye, ktl,
Dct itkeibnmcz bv cjdtncrjq cjyfnbyrjq,
Ldflwfnsq dcgjvbyfz ujl/
E;tkb z ghtlfv gjpjhyjve pkjckjdm/ —
Dyjdm gf[ytn z,kjrjv vjhjp —
Ghbczue xelye/ xtndthnjve cjckjdm/
B rkznds rhegyst lj cktp?

Rjuj tot e,mtim? Rjuj tot ghjckfdbim?
Rfre/ dslevftim kj;m?
Nj eylthdelf [hzo: crjhtt dshdb rkfdbi —
B oexm/ rjcnjxre yfqltim;
B bpdtcnrjdsq ckjq d rhjdb ,jkmyjuj csyf
Hfcnftn, b ,kf;tyysq ,hspytn cvt[///
Yj gbieob[ vfiby ghjcnfz cjyfnbyf —
Kbim ntym cjyfn vjuexb[ nt[/